Слава Лошадка – Седьмая реальность (страница 1)
Слава Лошадка
Седьмая реальность
ПРЕДИСЛОВИЕ
Для восприятия полной картины надо найти причину, а следствие не заставит себя долго ждать. Ведь вся наша жизнь — сплошная череда причинно-следственных связей. Любое движение, поступок или слово ведет к следствию. Сейчас, когда я пишу, понимаю это. А в том далеком 1993 году мне всего десять лет, и я несусь на рынок за водкой для родителей. Худенький, нестриженый и грязный, в огромной отцовской куртке из потертого кожзама, ежедневно избиваемый и по три дня не кормленный, но ничем не отличающийся от большинства своих сверстников.
Хватало в то переломное время всякого. Постсоветская разруха, приведшая к тяжким последствиям… Да что говорить, страшная пора, беспощадная, анархическая. Где супротив коллективизма и дружбы народов выставлялась вперед разобщенность, где каждый сам за себя, наглая обособленность, сметающая преграды, идущая по головам, не знающая морали и границ. Стоит ли говорить о вылезших из ниоткуда «малиновых пиджаках», разборках, путанах, беспризорниках и повальном затуманивании обществом своих мозгов алкоголем и наркотиками? Думаю, не стоит. Потому как речь пойдет не об этом. И повествование вовсе не о лихих девяностых. Хотя употребление моими родителями алкоголя сыграло здесь самую что ни на есть решающую роль.
Но начну я с преступления. Преступления, которого могло и не случиться, если бы не щенок. Но в первую очередь нехватка денег, данных отцом на спиртное, поскольку цены в девяностые росли каждый день, а вернуться домой с пустыми руками — страшнее смерти. И вот сижу я на ступенях убогого чипка, что заполнили тогда рынки, и смотрю на себя в витрину — голодный белобрысый волчонок с вытаращенными, напуганными, блеклыми глазенками, взъерошенный и поливаемый промозглым дождем со снегом. Я в отчаянии всматриваюсь в лица прохожих, но они сухи и враждебны.
Люди плывут мимо тусклым безрадостным потоком, уткнувшись взглядами себе под ноги и лишь изредка поднимая глаза, а в них — вопрос: «Как так получилось, что мы в беде? Мы голодны и обездолены?» Но нет сейчас для них ответа. Все одинаковы. И, несмотря на напускную веселость подвыпивших, зазывающих к себе торговцев, несмотря на потоки музыки из хаотично натыканных тут и там ларьков и танцующих вокруг них алкашей, все хмуро, напряженно, нервно. К любому из толпы поднеси спичку — и будет взрыв.
Ноябрьский ветер гонит рябь по лужам и пронизывает насквозь через тяжелую, набрякшую от воды отцовскую куртку. Ноги в старых кедах промокли, но я ничего не чувствую. И дрожу не от холода, а от страха. Ведь не зажили еще раны от предыдущих приступов отцовской «любви к воспитанию». Под глазом синяк, в ушах — звон от оплеухи, и зад саднит от недавнего пинка «для ускорения». Странно, но мне не жаль себя. Я давно привык так жить. Для меня голод и холод не так страшны, как побои, а побои не так страшны, как детский дом.
В последнее время мне напоминают об этом месте постоянно. Меня пугают им родители, друзья родителей и мои друзья-беспризорники, уже там побывавшие и успешно сбежавшие из застенков. При слове «интернат» глаза их округляются в страхе. А поскольку я мал и лишен пока навыков зрелого анализа, то представляется мне это заведение чем-то вроде пыточной. Лучше уж побои и лишения, чем туда!
Однако сиди не сиди, а надо возвращаться домой. Одна только мысль о реакции отца на то, что я не принес ему «лекарство», как он называл спиртное, вгоняет в ступор, и поэтому я не могу сдвинуться с места. Из забегаловки доносился запах выпечки и жареной капусты. Я втянул его ноздрями, закрыл глаза и побренчал мелочью в кармане. «Эх, были бы эти деньги мои! Я бы купил беляшей…»
Воображение тут же нарисовало картины из прошлого. Из времени «до». Праздничный стол, заставленный советскими деликатесами: оливье, шпроты, печеная курица с картошкой. Такими понятными тогда и такими недосягаемыми в эту минуту. Грезится мне торт, что выносили в конце, после того как все уже наелись, что резали скрупулезно и филигранно и раздавали по головам. А места в животах уже нет — все сыты. И значит, большую его часть соберут с тарелок и отправят в холодильник, чтобы полакомиться завтра. И от этого предвкушения даже спать ложиться как-то радостней.
Не открывая глаз, я нащупал на своей впалой мальчишеской груди крестик, подаренный мне бабушкой. И пока мысли мои направлены в сторону торта, пока еще не омрачены безысходностью ситуации и осознанием предстоящей встречи с отцом — я молюсь. Делать этого я особо не умею и не имею еще никакого понятия о Боге и вере, а потому просто загадываю желание, в конце обязательно «Аминь» и поцелуй.
И загадал я тогда, насколько помню, торт и беляшей, что своим ароматом сводили мой пустой желудок с ума. А когда открыл-таки глаза, передо мной уже сидел он. Щенок. С этого момента и затикала бомба. И была в этом предпосылка к преступлению. Щенок — черно-белый, крупный, обычная дворняга, коих не счесть. Хвост у него толстый и крючком, но, кроме хвоста, ничего больше толстого — кости, обтянутые кожей, мокрой кожей, плешивый, и лапа подбита. То и дело он наклонялся полизать ее, а полижет — и прижимает заискивающе уши, смотрит слезящимися выпуклыми глазами, будто плачет, и елозит по грязи своим толстым хвостом. Я погладил его, а зря, не надо было его трогать, надо было бежать домой, пока не поздно, пока я еще не обезумел, но поздно — погладил. Щенячий хвост забился, разбрызгивая вокруг жижу, а пес тихонько засвистел.
— Что? Голодный? Замерз? — спросил я.
Щенок привстал, прихрамывая, обернулся вокруг своей оси и ткнул холодным носом в мою руку.
Я вздрогнул и вздохнул:
— Нечем мне помочь тебе, самому не лучше…
Щенок задрожал и вскинул лапу мне на колено. Задел карман с деньгами — гулко брякнуло мелочью... Гулко брякнуло в моей голове, словно сигнал к действию — сигнал совершить поступок, за который потом расплата. Расплата, меняющая судьбу.
И то, что только брякало, засвербило навязчивой мыслью: «На бутылку не хватает, и так получать на орехи от отца… Я одинаково буду бит, так почему бы не за дело хотя бы?» К мыслям прибавились плачущие собачьи глаза и одурманивающие запахи из забегаловки. В минутном порыве бесшабашности и ослеплении разума в три коротких прыжка я преодолел ступени и достиг дверей кафе.
Забежал, тяжело дыша, высыпал мелочь на щербатое блюдце и, словно боясь передумать, прокричал:
— Мне беляшей! На все!
Продавщица выпучила на меня хмельные глаза и, жуя жвачку напомаженным ртом, пробурчала:
— Че орешь-то?
Не спеша пересчитав деньги, она хмыкнула, взяла салфеткой два беляша и протянула мне. Это немного разочаровало, но отступать некуда.
— Че орал?..
Щенок все еще здесь, передвинулся на мое пригретое место и лег, свернувшись калачиком.
— По-братски! Не обижайся, что мало…
Он не обиделся. Съел один из двух беляшей и смотрит влюбленными глазами. Второй быстро исчез в моем пустом животе, и все! Теперь домой! Но я уже жалею о содеянном, паника охватывает меня и тоскливо сосет под ложечкой: «Что же я наделал? Что же теперь будет?» Душа от страха ухает вниз и стучится сердцем в животе.
Я обхватил голову руками и зажмурился. Равнодушный ветер задувает в правое ухо, по спине бежит вода, меня трясет от холода и непонятного чувства стыда. Преступление, я совершил преступление! Вот оно.
— Эй, парень… — слышу я голос. — На, возьми!
Я открыл глаза и увидел своего отца. Это он — и не он. Рядом со мной отец, но моложе и без следов алкоголизма на лице. Я в недоумении. Но в руках у него пакет с беляшами, и он сует его мне.
— Не наелся ведь, возьми! Больше ничем помочь не могу, нельзя нарушать хода… Крепись, парень, дальше будет легче… — Он потрепал меня по голове, погладил щенка, а тот, словно узнал его, затанцевал, закружился и заскулил от радости. Затем незнакомец ушел, смешался с серой массой людей, будто его и не было. А я сидел, вздрагивая от неожиданности, словно увидел привидение, и оторопело ел беляши, не забывая подкармливать собаку, которая смотрела в толпу, выискивая глазами растворившегося в ней человека.
А дальше было убийство. Мое убийство. Сначала была дорога, увязавшийся за мной Дружок, как я окрестил щенка, вечереющие улицы города, от этого не становившиеся менее людными, холод, который не было уж сил терпеть, и дождь, который даже не думал прекращаться. Потом захламленная, провонявшая помоями и табаком прихожая. И моя слабенькая надежда на благополучный исход — ведь я ребенок и верю еще в чудеса. А вдруг забудут, куда меня посылали? А вдруг? Да и тот молодой человек, так похожий на отца, сказал, что будет легче. Но чуда не случилось, потому как потом был тот мой отец, что пьянь подзаборная и хочет похмелиться.
Из родительской спальни, хрипло кашляя, бормоча сквозь замятую бороду ругательства, водя красными глазами в полумраке квартиры и трясясь каждой клеточкой тела, он выполз и пошел ко мне навстречу с протянутой рукой, как бы собираясь взять то, чего так долго ждал. Но мне нечего было вложить в эту руку. От страха и предчувствия я сжался, втянул голову в плечи и зажмурился.
— Где? — прохрипел он так близко, что я почувствовал его зловонное, угарное дыхание.
— Я потерял деньги…