Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 9)

Эти разговоры продолжались и в последующие дни. Однажды мы с Максудом Шейхзаде остановились на берегу Сырдарьи. Крестьяне кончили убирать хлопок и собрались слушать стихи. Сам председатель колхоза Исхак Октамов был поэтом. Первым читал стихи Максуд Шейхзаде, потом выступали и другие поэты. Когда мы уезжали, я слышал, как одна девушка спросила: «А почему к нам не приехал Гафур-ата?» Ей объяснили, что он в отъезде. «А когда он вернется?» — снова спросила девушка. Она говорила это так, словно была совершенно уверена, что, когда Гулям вернется, он непременно приедет к ним.

На многих других таких встречах я четко понял, что Гафур Гулям был очень популярен. И то, что он посмертно был удостоен Ленинской премии, никого не удивило. Потому, что люди любили его, жили его стихами. Он учил их родному языку, учил любить все родное, так, как Иван Вазов, произведения которого украшают все наши хрестоматии, учил болгар. И если бы у каждого народа не было хотя бы одного такого поэта, то такой народ был бы совсем беден.

Шли мы в театр, там трагедия Шекспира звучала в переводах Гафура Гуляма. Он открыл для своих земляков творения Пушкина, Лермонтова и Маяковского. Мольер и Лопе де Вега оживали в его стихах. Читатели получили возможность познакомиться на узбекском языке с Пабло Нерудой и Эми Сяо. Каждый, кто в Узбекистане прикоснулся к жемчужинам мировой поэзии, должен быть благодарен человеку по имени Гафур. В его стихах ощущаешь, как рушатся устои старой психологии, как полыхает костер, в пламени которого горит чадра, веками скрывавшая красоту темнооких женщин Востока. В них — грохот строительства Туркестано-Сибирской магистрали, отзвук событий, потрясших Голодную степь и Каракумы.

Я возвращался с кладбища Чигатай. В памяти вставали часы, проведенные с Гафуром Гулямом. Я представлял себе, как он восемнадцатилетним юношей стоит на ташкентском вокзале и ждет Есенина. И перед его глазами блестит золото есенинских волос. Я тогда уже знал, что в Ташкенте живет дочь поэта — Татьяна Есенина. Меня познакомил с ней Гафур Гулям. А она дала мне ключ, открывший мне потом многие двери в Батуми, Баку и Ширазе.

…Ташкент в те дни жил именем Есенина. По утрам я долго не выходил из гостиницы, перелистывал газеты и журналы. Печатали неизвестные фотографии Есенина, воспоминания о нем. А однажды утром местная газета «Правда Востока» поведала мне, что Татьяна Есенина живет в Ташкенте. Она предоставила для публикации несколько редких снимков отца из своего личного архива.

Когда потом я ехал в Батуми и Баку, когда хотел в Ширазе найти персиянку по имени Лала, я все время мысленно возвращался к тому дню в Ташкенте, который заставил меня пройти позднее по многим дорогам, освещенным солнцем есенинских стихов. Как будто Есенин звал меня поехать туда, где он сам не успел побывать.

В дверь постучали. Я знал, что это она. Открыл. В деревянной раме дверей стояла женщина среднего возраста, в шляпе, стройная. У нее было белое лицо и светлые глаза, я увидел знакомый есенинский взгляд.

Небо просветлело. И солнце, хотя и не такое жаркое, как летом, вовсю светило над Ташкентом. По календарю уже давно была зима, но ртуть в термометре поднималась до 15 градусов.

Татьяна Есенина села к окну. Закурила. На минуту я представил себе, как она выглядела маленькой на плече голубоглазого поэта. Хоть и неудобно было спрашивать ее о личном, я все-таки хотел, чтобы наш разговор коснулся ее семьи, жизни Сергея Есенина.

«У меня двое сыновей, — начала она, поняв по глазам мой вопрос. — Владимир живет в Москве, он — литературный критик. Если вы читаете советские литературные журналы, то, может быть, встречали его имя. А второй сын — Сергей, служит в армии. Но стихов — не пишет. Он увлекается техникой».

Тогда я спросил ее: «А вы помните Сергея Есенина?»

Что-то дрогнуло в ее лице: тень ли пробежала, луч ли блеснул или еще что-то, но я заметил, как взволнованно она стряхнула пепел «Беломорканала». Татьяна Есенина открыла сумку и показала мне несколько фото своего отца: Есенин в детстве, Есенин — юноша. Есенин с сестрой Катей.

«Вы спрашиваете, знаю ли я отца! — ответила она тихо. — Да, хотя и мало. Я была еще маленькой, когда моя мать, Зинаида Николаевна Райх, рассталась с ним и вышла замуж за Всеволода Мейерхольда, известного режиссера. Вы, может быть, об этом читали… Я была совсем ребенком, но и сейчас очень хорошо помню те дни, когда Есенин приходил к Мейерхольду, брал меня на руки. Я должна сказать, что они были друзьями, независимо от того, что режиссер был на 20 лет старше отца. Помню очень хорошо такой случай — это было незадолго до смерти Есенина: он вошел ко мне в комнату. Я едва его узнала. Что-то изменилось в его лице, во взгляде. Поцеловав меня, он сказал, что через несколько часов уезжает в Ленинград, даже уже был на вокзале, но вернулся… Когда я выросла, то узнала, что в тот день он был и на Ваганьковском кладбище, где похоронен его ташкентский друг Ширяевец»…

Дождь над Аджарией

Когда в Москве люди ходят в шубах, в Батуми купаются. А если не купаются, то думают, где бы скрыться от дождя. В Советской стране нет места более дождливого, чем небольшая земля Аджарии, приютившаяся на побережье Черного моря у подножия Кавказских гор. Севернее лежит Абхазия. Там у солнца есть время победить тучи и порадовать курортников, ищущих здесь тепла в зимние холода. В Батуми по-другому, субтропический климат разделил сезоны на длинное теплое лето и короткую мягкую зиму. Мандарины и апельсины, чай и лимоны, виноград — всем одарила природа Аджарию. Вечнозеленые листья магнолий делают побережье особенно красивым в те дни, когда эти странные деревья цветут большими ароматными цветами. Я не встречал растений более интересных.

Когда я летел над пустыней Каракумы и смотрел на бескрайние пески, простирающиеся до минаретов Бухары и Хивы, то, сам не знаю почему, подумал, что некоторые ханы и эмиры в древности были совсем неумные люди. Что они нашли в этой пыли? Неужели не могли выбрать места «позеленее», где растут пальмы и магнолии, где лес и горы?

Показались вершины Кавказа. И я вспомнил, что на одной из них Зевс когда-то приковал Прометея, а он мог бы сделать это на Риле или Пирине.

Слева от меня сидела темноглазая девушка, и так как я читал стихи Есенина, мне показалось, что ее, должно быть, зовут Шаганэ. Я прочел стихотворение об Александре Ширяевце, потом остановился на куплете из «Персидских мотивов»: «И твой голос, дорогая Шага, в этот трудный расставанья час слушаю в последний раз». Я извинился и спросил, может быть, ее и вправду зовут Шаганэ. Она мне назвала свое имя и посоветовала, что если я хочу найти Шаганэ, то нужно ехать в Батуми. Я ответил, что именно туда я и направляюсь.

По улицам Батуми я бродил с тем же чувством, с каким арабы подходят к стенам Мекки. Весь путь Есенина и его «Персидские мотивы» настолько завладели мной, что я спешил скорей увидеть пристань, откуда он наблюдал, как «корабли плывут в Константинополь», как «поезда уходят на Москву…».

Девушка, что сидела слева от меня в самолете, давно уже, наверное, купалась в Черном море, но я снова вспомнил о ней, когда мне пришлось спрашивать прохожих на улице, где находится дом Шаганэ. В этот раз я остановил пожилого человека с длинными каштановыми усами, которые мне напомнили о золотом руне Колхиды. Он ответил, что не знает, но если я интересуюсь Есениным и его пребыванием в Батуми, то на улице Энгельса есть дом помер 11, а на нем мемориальная доска, рассказывающая о том, что здесь поэт написал поэму «Анна Снегина».

Потом я остановил женщину среднего возраста. Она, вероятно, возвращалась с базара, потому что была с сумкой, полной мандаринов, и с букетом магнолий в руках. Мне хотелось сказать ей, что такие красивые цветы не нужно срывать, а тем более продавать, но спросил я ее о том, зачем остановил. «А, Шаганэ, — обрадовалась она и предложила мне взять несколько мандаринов, — и меня зовут Шаганэ!» — «Но ведь вы не видели Есенина?» — «Да, — приятно улыбаясь, продолжала женщина, — верно, я его не знала, но я живу около того места, где жила Шаганэ!» — «Знаю, читал об этом доме, — поспешил я показать свою осведомленность. — Он находится на углу улиц Смекаловской и Соборной».

Женщина удивленно посмотрела на меня.

«Молодой человек, — сказала она, — таких улиц давно нет. Теперь они называются Руставели и Комсомольская».

Потом она спросила меня, слышал ли я о Руставели. Я сказал, что знаю о витязе в тигровой шкуре.

«Хорошо, — женщина была довольна, что я хотя и иностранец, но слышал об их великом поэте. — Если знаете, то идите на улицу Руставели, 11. Там жила Шаганэ».

Вскоре я стоял у трехэтажного дома номер 11 на улице Руставели. Неподалеку была и Комсомольская. Уже не существовало дома в глубине просторного двора, где учительница Шаганэ жила когда-то со своей сестрой Катей. Зато снова появилась женщина с мандаринами. «Вот здесь жила Шаганэ, на этом месте, — сказала она, показывая на выкрашенный в желтую краску дом. — Тогда плохо было с жильем, и никто не задумывался, что такие, как вы, приедут искать дом Шаганэ. Да и кроме того, мне кажется, что в 1932 году, когда разрушали маленький домик, никто не знал — или знали лишь немногие — кто такая Шаганэ, жива ли она, или поэт просто ее выдумал».