Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 10)
Пошел дождь, тот удивительный дождь в Аджарии, от которого человек не прячется. Я был похож на путника в пустыне, который, подняв руки к небу, шепчет: «О дождь, как ты прекрасен! Лей! Лей! Ты теплый, как солнце, и свежий, как цветущие пальмы!»
Я остановился на пристани. Мачты кораблей были сложены, как опущенные крылья птиц. И вспомнились мне строки Есенина: «Я сюда приехал не от скуки. Ты меня незримая, звала». И, вспомнив о Шаганэ, продолжал: «И меня твои лебяжьи руки обвивали, словно два крыла».
В этот день дождь шел до самого вечера.
В Мардакяне
Сергей Есенин любил бывать в Баку. Тогда город был совсем не таким, каким он лежал сейчас передо мной — с памятником Кирову, рукой указывающим на нефтяные вышки, уходящие в море, с широким приморским бульваром, утопающим в зелени.
Тогда не было мраморных статуй Сабира и Самеда Вургуна, Низами и Физули. Не было и музея Низами, а двадцать шесть бакинских комиссаров были легендой и лежали на 207-й версте вблизи Красноводска, там, где были расстреляны интервентами.
В 1924 году Есенин приехал в Баку и в связи с шестой годовщиной со дня гибели бакинских комиссаров написал свою знаменитую балладу, отрывки из которой высечены на памятнике на приморском бульваре. Тогда Есенин не думал, что его стихи будут высечены на памятниках. Да и не стремился к этому. Тифлис, Батуми и Баку были для него «теми южными кавказскими мессиями», где он чувствовал потребность встретиться наедине со своей музой, независимо от того, звали ее Лалой или Шаганэ.
В Батуми у него был дом на улице Энгельса, 11, где витал образ Анны Снегиной. Потом он бывал в доме Шаганэ, в образе которой открыл свою Лалу, и тогда решил, что не имеет смысла ездить в Шираз и Хороссан. Данте спустился в ад в поисках Беатриче. Есенину ненужным оказался Шираз, если с ним была Шаганэ.
В Баку, или точнее в его курортном районе — Мардакяне, он ездил на дачу П. И. Чагина, где мог останавливаться и писать, когда захочет. По утрам его будил «гомон голосов воробьиных». Он слушал, как «близко, а может гдей-то, плачет веселая флейта». И ночь там была «ночь, а как будто ясно», а луна там была такая, что подобно китайскому поэту 13-го века Ли По Сергею Есенину хотелось обнять ее отражение в озере.
Баку был наполнен музыкой. Азербайджанская речь сама по себе такова, что у меня было странное ощущение, что люди, с которыми я встречался, не говорили, а пели. Не умолкал и Аршин мал-алан. Быть в Баку и не услышать этой мелодии из уст какого-нибудь мальчишки или по радио, все равно, что приехать в Мекку и не услышать из многочисленных радиоточек голос «пророка», призывающего целовать землю перед Каабе. Я пошел на могилу Узеира Хаджибекова. С юных лет его музыка очаровывала меня своими загадочными восточными ритмами, рассказывала мне о мечетях и султанах и подогревала мечты побывать в этой стране. Я слушал музыку и другого азербайджанского композитора Кара Караева. В Московском театре имени В. Маяковского ставили «Медею». Медея, узнав об измене мужа, убивает своих детей, потому что не хочет, чтобы они жили с клеймом позора. Она и сама последует за ними… Все это происходит под звуки музыки Кара Караева. Позднее я уже не мог себе представить, что пьесу Еврипида можно играть без музыки Кара Караева.
Мардакян стал окраиной Баку. Крепостная стена осталась вести разговор со звездами. Завтра я должен был уезжать в Гянджу, чтобы понять, действительно ли Низами бывал там или жил спокойно в своем городе, писал поэмы, а если и ездил куда-нибудь, то только на Синее озеро, в хрустальных водах которого искал образы Семи красавиц, любимых шахом Баграмом…
Если бы у меня была лодка, я за одну ночь мог бы добраться до иранского берега, а оттуда — прямо в Нишапур и Хороссан, чтобы увидеть «двери в Хороссане», о которых писал Есенин… Но я фактически уже видел все это, и если бы вновь все это пережил, то стал бы похож на человека, который набил оскомину, съев недозревший виноград.
Перевод с болгарского
ВЕНГЕРСКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА
Кальман Сентиваньи
В ПЕРВЫЙ ДЕНЬ
Когда мы взлетели с Ферихедьского аэродрома, я сразу оказался в центре веселой компании. Я летел в Москву вместе с венгерской сборной по плаванию. Ребята наперебой обсуждали свои шансы, сыпали цифрами, обозначающими рекорды, гадали, каких результатов они добьются на состязании пяти наций. Как бы между прочим, они перебрасывались репликами о том, каким был перелет над Атлантическим океаном — недавно они летали туда на первенство мира.
Едва только стали взрослыми, а уже объездили полмира; мне кажется, они даже немного бравировали этим.
А нам мало пришлось разъезжать и мало учиться. Когда мне исполнилось двадцать лет, я уверенно мечтал о том, что быстро выучу по крайней мере три иностранных языка. Но из этого ничего не вышло: захватила общественно-политическая стезя; не без успеха я попробовал свои силы в литературе и застрял на меже трудных времен. Но что стоят сейчас эти оправдания?
В Москве, в Союзе писателей меня — официально — ждут только через две недели; в Будапеште я, правда, получил в качестве «командировочного аванса» некоторую сумму денег, и Центральный совет профсоюзов заказал мне по телефону гостиницу, как лауреату литературной премии венгерских профсоюзов. Вот и всё. С сочувствием объяснили мне, как я, один, смогу попасть с аэродрома в город.
Нужно пристегнуть ремни.
Мои молодые партнеры лихо клянутся, что в Москве побьют несколько рекордов, и приглашают меня в бассейн стадиона имени Ленина на состязание. Я обещаю им быть там, а сам с волнением думаю: «Ну, вот мы и прибыли…»
Забегая вперед, скажу, что на состязание я не попал, да и ребята наши вряд ли жалели об этом: дела у них сложились плохо — они оказались на последнем месте.
…Мы потоком вливаемся в здание Шереметьевского аэропорта. Паспортный контроль. Молодой солдат пристально изучает мой паспорт и вежливо осведомляется о моей профессии.
— Писатель? — и он дружески улыбается. Потом с готовностью вписывает наименование городов, которые я по памяти называю ему — это где я хотел бы побывать.
Потом он что-то вежливо говорит мне, желает, как я понял, чтобы моя поездка была успешной, и обещает прочитать то, что я напишу.
Я попадаю в заботливые руки носильщика, который на маленькой тележке везет мои вещи. А как мне попасть на Ленинский проспект, в гостиницу «Спутник»?
Из здания аэропорта высыпают наружу прибывшие пассажиры, соблюдая порядок, одни становятся в очередь на автобус, другие же штурмуют стоянку такси.
В больших стеклянных стеклах аэропорта преломляется и отражается августовское солнце. Небо над Москвой серовато-голубое. Когда наш самолет шел на посадку, я с волнением смотрел на разросшийся город, его далекие башни, кварталы новостроек.
Носильщик любезно предлагает достать мне такси. Я соглашаюсь, но в это время ко мне подходит молодой темноволосый человек; он улыбается и держит в руках небольшой листок плотной бумаги, на котором косыми синими буквами написано: Кальман Сентиваньи.
Я с удивлением смотрю на него — несомненно, это мои имя и фамилия. Молодой человек изучающе смотрит на меня, немного неуверенно кивает головой, что-то говорит, чего, разумеется, я не понимаю. Возможно, он отошел бы от меня, взгляд его уже ощупывает других пассажиров, но тут я прихожу в себя и беру у него из рук бумагу. Он тотчас же оживляется.
— Товарищ Сентиваньи?
С большим трудом я понял, что он послан Центральным советом профсоюзов. По-венгерски он, к сожалению, не знает. Машина ждет нас. Он подхватывает мои чемоданы и отправляет носильщика.
Ради моего удовольствия мы кружим по Москве. Мой спутник показывает мне и называет общественные здания, статуи и памятники, улицы.
На площади Гагарина мы ждем, пока не загорится зеленая лампа светофора. Не так давно я где-то читал, что во время Отечественной войны здесь были огороды. С тех пор Москва очень шагнула вширь, и в эту сторону тоже.
Широкий проспект, кварталы современных домов, по обеим сторонам проспекта — аллеи, обсаженные молодыми деревцами. На скамейках под лучами солнца загорают пенсионеры; на лацканах пиджаков у мужчин — колодки орденских лент; у некоторых в несколько рядов… В неспешном людском потоке, с краю тротуара, — женщины с детскими колясками: за короткий отрезок пути я насчитал семь колясок…
Мой сопровождающий — Цветаев; свою фамилию он написал мне латинскими буквами; он рассчитывал, что я говорю по-немецки, поэтому и отважился меня встретить.
Гостиница «Спутник» — новая гостиница; ее здание как бы отделено от Ленинского проспекта группой деревьев и просторной площадкой для стоянки автомашин.
Моя комната на восьмом этаже. Над морем крыш золотятся купола: это не Кремль, его отсюда не видно, это старинная русская церковь.
Цветаев прощается, оставляя мне наскоро нарисованный план города с обозначением, где центр, на какой автобус мне нужно сесть, чтобы доехать до Красной площади…
Кремль все тот же; солнечный свет, дрожа, сверкает в золоте его куполов. На Красной площади — огромная вереница людей, часами ожидающих своей очереди, чтобы попасть в Мавзолей, в усыпальницу Ленина.
Но вот солнце спряталось, и небо Москвы как бы заволокло жемчужно-серой легкой пеленой.