Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 12)

Да, разве здесь можно обойтись без истории?

Я принялся искать следы землетрясения. Их нет. Между тем еще дома я узнал, что во время землетрясения здесь погибло 5 миллионов квадратных метров жилой площади, 70 процентов всех зданий города с населением в 600 000 человек. Это случилось в 1966 году. Разрушительное землетрясение продолжалось всего 15 минут. Казалось, не бывать здесь больше жизни. И могу ли я назвать счастьем в несчастье то обстоятельство, что во время катастрофы погибло несколько человек. Бессмысленная смерть любого человека для живых — всегда трагедия.

— С тех пор, — сообщил сопровождающий нас узбек, — вместо 5 миллионов мы построили 6 миллионов квадратных метров жилой площади. Со всех концов Советского Союза нам приехали помогать юноши и девушки 90 национальностей.

Понятно: дома теперь в городе невысокие, всего лишь семь общественных зданий, подобно небоскребам, возвышаются над четырех-пятиэтажными домами.

Мы разместились в гостинице. Легко, приятно поужинали. И пошли гулять по улицам. Все казалось таким, будто я глядел с Розового холма на Будапешт. Но время от времени в глаза бросалась предупредительная надпись: «Осторожно! Провал!»

Дороги, автострады, шоссе везде приведены в порядок. Но на тротуарах еще кое-где зияют щели шириной до 15—20 сантиметров. Пенясь, сердито ворча, бежит в них вода. Наш гид-узбек сказал: дойдет очередь и до тротуаров, не нужно будет обходить провалы. Но в садах, на полях щели останутся. Нельзя совсем забывать о случившемся! Наоборот!

Хотя дневная жара упала до 10 градусов, я не мог уснуть. Вышел на балкон своего номера и долго-долго любовался ночными огнями восстановленного города.

Площадь Узбекистана ровно в 5 раз больше, чем Венгрии, число жителей — 7 миллионов. Количество осадков не превышает 155 миллиметров (!) в год. Это, подходя реально, по сути дела равнозначно смерти, и было бы равнозначно, если бы человек не встал на борьбу с природой. Три крупные реки — Сырдарья, Амударья и Зеравшан — дабы сделать почву плодородной, связаны мощными оросительными каналами. Голодная степь примерно в 20 раз больше Хортобади, со всеми ее характерными особенностями, с солончаками, перелесками, болотами и присущим этому краю животным миром. В этой степи земля более тяжелая, чем в Хортобади, наносные иловые и глинистые почвы становятся плодородными, только когда их орошают. Приходившие на эту землю чужеземцы с древних времен не раз пытались сделать Голодную степь плодородной; но до установления Советской власти это удалось лишь однажды. Во II веке пытались тюрки, в VIII веке — арабы, в XIII веке — татары, в XIV — восточные монголы. Успеха добился только Тимур, вернее, его внук, великий астроном Улугбек. Их творения за прошедшие столетия разрушило жестокое время. В 1914 году профессор Караваев, выдающийся ученый-экономгеограф, написал книгу о возможности использования Голодной степи. Царь, поскольку это место, подобно Сибири, в ту пору было местом ссылки политических, перечеркнул план Караваева одним росчерком пера. В 1918 году книга попала в руки Ленина. Триста ученых и специалистов в шести огромных томах разработали общий план использования этой территории. И вот уже план претворен в жизнь.

Узнавшему все это, мне не терпелось побывать там, в Голодной степи, где не так давно было только 80 000 человек, а ныне живет около полумиллиона. Но программа есть программа, наш гид Антон Антонович еще не отдал команды: «По машинам, курс — Голодная степь!»

В Ташкенте мы возложили венки к памятнику Ленина и посетили фантастически многолюдный современный музей Ленина. Меня поразило и само здание. Восточный ажурный дворец из искрящегося белого мрамора! Я снова пришел к мысли, которую постоянно повторял и дома: только творческое воображение народа может по-настоящему абстрагировать. Поймать суть одним-единственным штрихом, так, чтобы она тем не менее оставалась бесспорной реальностью, — это чудо.

Или, возможно, и не чудо. Так должно быть.

Узбеки свою национальную литературу считают от Алишера Навои, философа, прозаика и поэта, родившегося в городе Герате. Навои был сыном очень бедных родителей, а умер другом властелинов, боровшихся друг с другом за него. Даже японский император прислал ему подарок — дивно расписанную фарфоровую вазу в человеческий рост. Как оказалась эта хрупкая вещь здесь в то время, при тогдашних возможностях перевозки, с учетом расстояния — просто тайна. Но, пожалуй, еще больше меня поразило то, что здесь, в 7000 километрах от Будапешта, я впервые прочел по-венгерски несколько строк Навои. Право, мне было неловко. Не стану отрицать.

Венгерского поэта, схожего с Навои, нет, потому не знаю, с кем его сравнить. Он оставил тридцать три тома трудов. Восемь книг стихов, шесть поэм; остальное — проза, романы, автобиография, два портрета ханов и философские труды. Из его рисунков до нас дошел только один — Косой Лев. Навои умер от эмболии в 60-летнем возрасте. В Герате, в его родном городе, где он построил на свои деньги школу и больницу, семь дней люди оплакивали своего певца, не ели, не пили, молились за вечную жизнь Алишера Навои.

И он гарантировал себе вечную жизнь в народе — его именем названы не только театры, университеты, улицы, но и новейший город Узбекистана, центр газовых месторождений.

В тот же день мы участвовали в литературном вечере в Ташкентском театре оперы и балета, рассчитанном на 2500 зрителей и носящем имя Навои. Весь вечер передавался по радио и телевидению.

В полночь, очень усталые, мы поужинали. В разгар ужина послышался бас Антона Антоновича:

— Утром в пять часов (в полночь по будапештскому времени) выезжаем в Голодную степь.

Ну, наконец-то.

Нет нужды говорить, что в Голодной степи мы не встретились с голодом. За пять дней мы посетили шесть колхозов и три совхоза. У Сырдарьи, где я попробовал воду реки, нас встретил начальник управления Голодстепстроя, лауреат Ленинской премии товарищ Баймиров. К ливню цветов и звукам зурны мы уже успели привыкнуть. Но не могли привыкнуть к тому, что по всей степи впереди нас всегда ездил один и тот же зурнист.

Я тоже попытался было сыграть на зурне, издающей какой-то бодрящий звук, но безуспешно. У меня едва хватило сил поднять эту двухметровую махину, заставить ее играть я не мог.

Посетив огромную электростанцию, заехав по пути в колхоз имени Ленина, мы направились от Сырдарьи в Яндыр. Здесь находится музей Голодной степи. Музей? Скорее в нем можно узнать о настоящей действительности. О том, что до 1966 года орошалось уже 200 000 гектаров степи и с тех пор за минувшие годы искусственное дождевание получили еще 281 000 гектаров. В настоящее время водой пользуются 37 совхозов и 45 колхозов. Их число благодаря возникновению новых поселков увеличивается. Поэтому к концу года эти данные уже устареют. Я спросил товарища Баймирова, во сколько обходится преобразование одного гектара степи.

— В 4500 рублей.

— И это оправдывает себя?

— Я живу здесь с 1957 года. Приехал сюда, окончив институт инженеров транспорта. Женился, у меня трое детей. За это время меня меньше всего беспокоило то, оправдывает ли эта земля труд и вложенные деньги. Скажу так: каждая копейка по истечении трех лет дает тройную прибыль.

Об этом же я расспрашивал и председателя колхоза имени Ленина Назире Юлдашеву. Назире Юлдашева крепкая, как камень, узбечка. Во время войны она с первого и до последнего дня была на фронте, затем ей поручили руководить колхозом, имеющим площадь в 2300 гектаров плодородной земли. Она оказалась на месте и в мирной жизни, семь раз удостоена за это время высоких наград и звания Героя Социалистического Труда. Нынче ее колхоз производит ежегодно 50 000 тонн хлопка и почти 25 000 тонн фруктов, клубники, черешни, помидоров, овощей.

— Разве это не оправдывает себя? — спросила она в ответ. — У вас сколько дохода получает в среднем член кооператива?

— Это зависит от уровня развития и мощности хозяйства.

— У нас рабочий ежемесячно получает 160 рублей, а механизатор — 260.

— Это больше, чем средняя зарплата заводского рабочего в городе?

— Больше. Но мы этого заслуживаем. Работаем в тяжелых условиях, при средней годовой температуре 28 градусов, но работаем хорошо. Известно ли вам, что мы поставляем хлопок и Венгрии?

Какое хозяйство нам поставляет хлопок, этого я не знал. Но что Среднеазиатские республики удовлетворяют наши потребности в нем, это мне было известно.

На прощанье я поцеловал руку Назире Юлдашевой, председательнице, матери девяти детей.

Гюлистан, центр Голодной степи, город, которому всего лишь пятнадцать лет. И раньше мы видели здесь новые поселки, например, поселок городского типа Сырдарья с 33 тысячами жителей, где занимаются главным образом производством риса, кроме традиционного и обязательного садоводства, — но с таким красивым городом мы еще не встречались.

Мы уже привыкли к тому, что даже в самом отдаленном глинобитном домике есть электрический свет и газ (отказаться от глинобитных домиков в степи бессмысленно, ведь в жару они единственное убежище, где человек может отдохнуть после работы), но то, что новый город живет так по-восточному, с такими шумными базарами и рынками, будто ему две тысячи лет, — нас поразило.