Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 8)

Весенний оазис

Над Ташкентом лил весенний дождь. Расположенный между двумя пустынями — Каракумы и Кызылкумы, — город собирал все испарения Аральского моря, вод Амударьи и Сырдарьи. Дождь шел тихо, смывая пыль с плоских крыш, и не думал переставать.

В такие дни у Гафура Гуляма было плохое настроение.

— Когда же покажется солнце, — сердился он, — утонуло оно, что ли?

— Пей, пей-ка, — смеялся Максуд Шейхзаде и подносил ему в синей пиале только что заваренный зеленый чай. — Когда идет дождь, нужно пить зеленый чай, а в жаркие дни — коричневый!

— А нельзя ли наоборот? — спрашивал Гафур Гулям.

— Нельзя, — отвечал тот, — так учит нас лучший врач в мире — Авиценна!

Этот разговор я слушал в чайхане около здания ташкентского радио. Оба поэта участвовали в какой-то передаче и теперь отдыхали, держа пиалы с чаем в руках. Обычно один из них спрашивал, а другой отвечал. Потом разговор продолжался в обратном направлении.

— Знаешь, что сказал Авиценна перед смертью? — подхватывал Гафур Гулям прерванную нить разговора. Максуд Шейхзаде ставил на стол маленькую фарфоровую пиалу, разрисованную белыми хлопьями ташкентского хлопка по синей глазури ташкентского неба, и в свою очередь задавал вопрос:

— Что?

Гафур Гулям не торопился отвечать, а отпивал несколько глотков, барабанил пальцами по столу и ждал. Все вокруг переглядывались. Тогда раздавался его звонкий голос:

— Умирая, великий врач, собрав последние силы, смотрел, как вокруг его кровати грустно стоят мудрецы Сасанидского двора. Один из них спросил, не хочет ли он сказать им последнее слово, завещать что-либо. И Авиценна ответил с тоской: «Что же вам завещать? Я всех вылечил, кого мог, оставил много рецептов, не мог найти только средство против…» — «Против чего?» — почти хором спросили мудрецы. И прежде чем навеки закрыть глаза, знаменитый врач сказал: «…против языка моей жены…»

Гафур Гулям был тогда уже народным поэтом, не меньшей популярностью пользовался и Максуд Шейхзаде. Его историческую трагедию в стихах «Мирза Улугбек» играли в театрах, передавали по радио, фильм «Улугбек», поставленный по его пьесе, видели миллионы зрителей. В один из таких «чайных дней» Максуд Шейхзаде подарил мне свою книгу.

Стихи Гафура Гуляма были изданы и в Болгарии. Народный поэт был искренне этому рад. Он бывал во многих странах, встречался со многими людьми, но в Болгарию ему все было как-то не по дороге. Он мечтал, когда выйдет книга, приехать и встретиться с ее читателями.

В газетах сообщалось о ташкентском землетрясении. Его короткое письмо меня взволновало: «Ничего… Мы живы… Я приеду». А через полтора месяца после этого пришла скорбная весть, что Гафур Гулям скончался…

Я стоял на ташкентском кладбище Чигатай перед мраморным памятником, на котором было высечено имя поэта. Он не пережил разрушений родного города. Этот город он носил в своем сердце, и подземные толчки как будто разрушили тот своеобразный мир, без которого он остался сиротой. Когда до меня дошли вести о его смерти, я как раз уже упаковал первые экземпляры его книги, хотел его порадовать. Вместо «Гафуру Гуляму» я с чувством глубокой скорби написал на пакете «Гулямовой», верил, что его жене будет приятно их получить.

Через несколько лет я снова был на Чигатае. Теперь, как только самолет перелетит через Каракумы, как только скроется вдалеке серебряная гладь Амударьи и машина приземлится на ташкентском аэродроме, — одно из первых мест, куда я иду, — это Чигатай. Невидимые нити ведут меня туда. В этот воскресный день я положил на могилу Гафура Гуляма букет тюльпанов. А на памятнике напротив было написано: «Максуд Шейхзаде». Я принес еще один букет. Мне все казалось, что они оба живы, что я встречу их на ташкентских улицах, найду где-нибудь в чайхане, мы опять сядем и будем сидеть в доме на улице Арапая, 1, и Гафур Гулям будет читать нам отрывки из поэм Алишера Навои. Эти памятники мне казались неуместной шуткой кого-то, у которого холодное сердце, а поэты, казалось, были где-то далеко отсюда, все такие же веселые, жизнерадостные и по-восточному мудрые.

Я помню, как мы втроем сидели дома у Гафура Гуляма. Тогда я увидел его впервые. Награды академии и медали, лежащие повсюду в его кабинете, не произвели на меня впечатления. С большим интересом рассматривал его фото с Горьким и Фадеевым, с Фединым и Джамбулом Джабаевым, с Самедом Вургуном. На одной из фотографий он был снят тринадцатилетним мальчиком, когда поступил в первый класс местной русской гимназии. Отец его оставил после себя несколько стихотворений. Сыну пришлось самому добывать хлеб, сменить немало профессий. Началась гражданская война, свирепствовала контрреволюция. С одной фотографии на меня смотрел Гулям-студент.

— Я хотел стать учителем, — улыбался Гафур Гулям, заметив этот снимок у меня в руках. — И возможно, стал бы, если бы меня не сделали секретарем городского комитета комсомола. Потом я стал работать в редакции газеты «Сельская беднота». Идеи Октября зажгли огонь в сердцах многих людей, и нам нужны были кадры. Каждый пробовал работать там, куда его посылали!

Я спросил его о первых поэтических опытах. Что заставило его стать поэтом? Спрашивал о вещах, которые вообще-то необъяснимы. Смущаясь, сидя рядом с двумя большими поэтами, я был похож на гостя, который, не зная о чем говорить, говорит о погоде.

Что его заставило? Этот вопрос был для него и нов и не нов. Его и раньше об этом неоднократно спрашивали. Он пытался вспомнить. И каждый раз говорил по-разному. Объяснял, как в 1923 году он посетил интернат для беспризорных детей, и это его страшно взволновало. Вспомнил, как сам рано остался сиротой. Вспомнил босое, голодное, неумытое детство, чистыми как небо глазами глядевшее на мир. Пришел домой, сел и все это передал в стихах. Рассказал просто о своих думах, о том мире, который светится в детских глазах.

Ему было тогда двадцать лет. В Москве все читали стихи Маяковского. Сам он зачитывался песнями Есенина… Он произнес это имя и на мгновение прервал свой рассказ. Вспомнил тот весенний день, когда восемнадцатилетним юношей впервые увидел Есенина. Поезд остановился на ташкентском вокзале. У одного из вагонов собралось много молодежи. Было известно, что приезжает Сергей Есенин. Поспешил к вагону и он, тогда молодой журналист, чтобы увидеть знаменитого поэта, стихами которого увлекался… Первое, что он заметил, была прядь золотых волос, развевающихся в окне вагона, потом поэт вышел, среднего роста, улыбающийся, голубоглазый. Его обнял на перроне ташкентский поэт Ширяевец…

Гафур Гулям слушал выступление Есенина на литературном вечере и вместе со всеми аплодировал поэту. Тогда он впервые заметил, что «слова, поставленные в особый строй», волшебным образом действуют на сердца людей; и он не мог сказать с полной уверенностью, но, кажется, именно в тот момент ему захотелось написать стихи самому. Вернувшись домой, он не нашел в себе сил взяться за перо. Он сделал это через два года. А в 1931 году читатели получили его первый поэтический сборник «Динамо».

В те дни, вслушиваясь в тишину ночи, я снова возвращался к Есенину. И в этом мне помогал и Максуд Шейхзаде, который очень любил этого поэта. В своем творчестве Гафур Гулям шел по пути Маяковского, а в стихах Максуда Шейхзаде есть что-то от есенинской лирической струи. Мне хотелось узнать больше подробностей об этой первой встрече с Есениным. Время стерло из памяти многие подробности. Осталась только встреча на вокзале и то, как он обнимал на перроне Ширяевца, потом литературный вечер… Потом Гафура завертели дела по газете, и он не заметил даже, когда уехал великий поэт.

— В то время, — продолжал вспоминать Гафур Гулям, — Сергей Есенин не был тем, чем является для нас сейчас. Это было в 1921 году, еще не были написаны «Анна Снегина», баллада о 26 комиссарах, не было «Персидских мотивов», поэт еще не встретил свою Шаганэ.

— А не считаешь ли ты, Гафур-ата, — вмешался в разговор Максуд Шейхзаде, — что Ташкент как-то связан с «Персидскими мотивами» Есенина?

Этот вопрос заинтересовал и меня. Мог ли я тогда предполагать, что отсюда пройду по многим дорогам, видимым и невидимым, на которых рождались бессмертные стихи Есенина? Мог ли я поверить, что увижу те места, о которых Есенин только мечтал. Кто тогда мог бы сказать, что однажды поздней осенью я перелечу на самолете через Кавказский хребет, чтобы найти дом, в котором жила Шаганэ, а потом поеду в Шираз, чтобы понять, кто эта Гелия, о которой упоминается в «Персидских мотивах»?

— Я не думал, я в этом уверен, — ответил Гафур Гулям. — Именно в Ташкенте Сергей Есенин впервые в своем творчестве сталкивается с персидской поэзией, знакомится со стихами лучших ее представителей в «родной среде». И из чернооких взглядов восточных красавиц потом рождается Шаганэ.

— Но ведь, — упорствовал Максуд Шейхзаде, — он мог читать стихи поэтов Востока и в Москве и в другом месте. Они есть в каждой библиотеке.

— Я уже говорил об этом, — также спокойно отвечал Гафур Гулям. — Он мог прочесть их везде. Но чтобы написать такие стихи, как в «Персидских мотивах», нужно видеть вещи в родной атмосфере и пережить их как действительность. Ширяевец не смог стать большим поэтом, но врожденный талант Есенина и его личная трагическая судьба помогли ему сделать то, чего не смогли другие.