Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 6)
Каждый из нас в душе хранит образ реки, люпина или виноградника. Только не всегда осознает это. А стоит прочитать где-нибудь о них, и зашумит река, и ты ощутишь запах люпина или липкий сок спелого винограда, что вьется возле родного дома.
Миколаевщина — большое село, по-современному спланированное. Есть здесь и школа, носящая имя Якуба Коласа, и школьный музей, тоже носящий его имя. Директор школы одновременно и директор музея. Он знакомит меня с его экспозицией, а под конец просит передать поклон Николе Фурнаджиеву. Я знал, что Фурнаджиев приезжал сюда на празднование шестидесятилетия Якуба Коласа и ему, старейшему среди писателей — зарубежных гостей, выпала честь произнести приветственную речь.
Я ответил, что Николы Фурнаджиева больше нет с нами, мы похоронили его прошлой зимой, до того как повеяло весенним ветром. А он все равно просит передать ему поклон. И добавляет, что такие поэты, как Никола Фурнаджиев, не умирают. Он подарил музею свой сборник стихов, они прочитали его и убеждены, что такой поэт исчезнуть не может. Разве Якуб Колас, умерший пятнадцать лет тому назад, перестал жить?
Я смотрел на двустишие из вступления к «Новой земле», которое встречает нас на пороге каждой школы. Ребятишки, ныряющие в голубые воды Немана, произнося эти стихи, не задумываются, жил ли тот, кто написал их. Как его может не быть? Ведь в этих стихах шепчет липа, текут реки, плывут облака, говорит сама белорусская земля.
Остальная часть дороги до урочища Ласток показалась мне сном. Мы прошли по лесам, которые некогда оберегал отец писателя. Тем самым, что заговорили в поэмах, романах и рассказах Якуба Коласа. Вот чертов камень. Черт, чтоб ему пусто было, схватил этот камень, катал его всю ночь, да и закатил бы в лес, если б не пропели петухи.
Потому-то и лежит камень на лесной тропе. Крестьяне как-то рассказали Якубу Коласу о том, что слыхали про него от своих отцов, а те от своих отцов… Так и камень заговорил в его стихах.
«Козлик», на котором мы едем, подпрыгивает на ухабистой лесной дороге. Проезжаем одно село, второе, и вот за поворотом хутор Ласток. Вокруг безбрежные и безмолвные еловые леса. Вопреки моим ожиданиям, они не такие уж густые, и в большие просветы между деревьями свободно проникает свет. Это светлые спокойные леса, особенно в такой солнечный день, как сегодня. Тут еще тише и спокойнее, чем на берегах Припяти или Немана. Тому, кто жаждет тишины и покоя, надо ехать сюда, в Ласток. Он увидит яркое солнце, ощутит запах диких трав, цветов и молока.
Женщина, которая с мужем и двумя детьми живет на хуторе, заботливо сохраняя его, угощает нас и парным молоком, и свежими, прямо из-под курицы, яйцами…
Безжалостный «козлик» зовет в путь. Мне бы хотелось задержаться тут хоть до утра, переночевать, увидеть, как на заре солнце зажигает верхушки деревьев, а внизу еще таится мрак, услышать, как проснутся птицы, лечь на спину в высокой мягкой траве, чтобы надо мной плыло небо с белыми облаками… У Якуба Коласа, когда он бродил в тиши этих мест, было наверняка довольно времени подумать о начале и конце бытия, его нетленной вечности. Иначе не заговорили бы в его стихах, романах и рассказах люди, птицы, деревья, камни и вся эта белорусская земля.
Но надо подчиниться сигналу «козлика» и ехать на хутор Альбуть. В Альбуте писатель жил сравнительно долго, целых двенадцать лет, тут началась пора его творческой зрелости, тут он похоронил отца.
Хутор Альбуть, обычная деревянная изба, подобная бесчисленным белорусским хатам, которые теперь постепенно вытесняются кирпичными домами. Людям тяжело расставаться с бревенчатыми постройками и привыкать к кирпичу. Да и легко ли расставаться с ними, если в этих местах жили отцы, их деды и прадеды. Легко их сжечь, но легко и построить. Бессмертные хаты! Они постепенно уходят и, может быть, исчезнут навсегда, но все равно они вечны и бессмертны потому, что запечатлены в «Новой земле» и других произведениях Якуба Коласа и почти всех белорусских писателей. Слово в огне не горит, его не скосить автоматной очередью, не раздавить танком.
На хуторе Альбуть музея нет. Здесь ты сам выбираешь, что посмотреть и пережить. Вот тропинка, по которой бродил писатель… Вот криница, из которой он черпал воду… От криницы течет ручей, он вливается в Неман, начинающий отсюда свой путь по белорусской земле и по всему белу свету.
По двору разгуливают куры. Хозяйка хутора тоже угощает нас свежими, только что снесенными яичками. Спасибо, отвечаем, мы уж пили. Но прошу вас, пробуйте наших. Нет, спасибо, спасибо…
Возле двора, под могучими дубами, тоже описанными писателем (Иосиф Михайлович тотчас готов прочитать нам это место из поэмы), стоят палатки. Туристы, говорит хозяйка, сюда часто приезжают туристы. Вот они, нагруженные рюкзаками, скатанными палатками, на обочине шоссе. Бывают и иностранцы. Вчера или позавчера были немцы. Из какой Германии? Она не спрашивала, только по разговору поняла, что немцы. Не все же немцы носили черную свастику на рукавах. В каждом человеке двое, один хороший, другой — плохой. Отчего бы, наконец, хорошему не перебороть плохого?
Она говорила, вытирая руки о фартук, предлагала нам отведать только что надоенного молока. Мы отказались, и она пошла нас проводить до самого деревянного мостика над речушкой, текущей от криницы. Не хочется нам ни молока, ни яиц. Хочется испить воды.
Мы идем к кринице. День, чем ближе к вечеру, тем тише и светлее. Пожалуй, не в Ластоке, не над Припятью, а здесь настоящее царство природы. Вода в кринице спокойна и прозрачна. Как зеркало. Я наклоняюсь и вижу, как вместе со мной наклоняются зачерпнуть воды и Алесь Махнач, окруженный школьниками пятьдесят седьмой школы из Волгограда, и лейтенант Смагин, и его блондинка с букетиком ландышей в руках, и еще многих склоненных над криницей увидел я.
Вода была вкусная. Давно я не пил такой воды. Она пахла аиром, люпином, цветущей липой.
Утолив жажду, мы оглянулись и увидели, что и белые облака Белоруссии тоже спускаются к кринице. Облака, как и люди, испытывают жажду и приплывают сюда напиться воды. Особенно белые, заполняющие небо над Припятью, помните, те самые, что плыли над нашими головами и метали в нас молниями.
Напившись, облака поднялись и поплыли по небу, а на смену им склонились к воде деревья и птицы, и тогда я сказал: «Вот оно начало начал. Все начинается с этой криницы. Попей из нее воды и ступай хоть на край земли, хоть лети на обратную сторону луны, и не страшны тебе будут никакие черные кресты и самолеты, обрушивающие на тебя бомбы».
Осталось глубокое светлое око криницы. Вслед за нами из нее придут пить другие.
Перевод с болгарского
Йордан Милев
ЛЕТНЕЕ ЭХО
Капля по капле
Этот город дал мне Алишера Навои и рассказал об одном болгарском садовнике. Отсюда на Балканы к Витоше отправились когда-то Фуркат и Ибрит.
Этот каменный город, потемневший от пыли, приносимой ветрами из пустыни, белый от хлопка. Пески пустыни засыпали Самарканд и Бухару. А он грудью останавливал эти пески. Те города заливали воды Аму, а он — будто плыл к зеленым берегам Чимгана.
Его любил Сергей Есенин. Здесь искоса брошенный взгляд подсказал ему, что в Ширазе живет персидская Лала, а в Батуми — Шаганэ. О том же ему поведали Омар Хайям, Хафез и Саади. И он поехал в Хороссан и Фарс, чтобы остаться в Батуми и Баку. Там он нашел большую поэзию и большую любовь. Ласковая голубая страна Фирдоуси навсегда завоевала его сердце.
За одну родинку на теле любимой Хафез готов был отдать и Самарканд и Бухару.
Алишер Навои не был столь расточителен. Он никому не отдал бы Ташкент. Он желал только, чтобы город рос красивым и умным. И тот именно таким всегда вставал мне навстречу — утратившим прошлое и глядящим в будущее.
В четыре года Алишер Навои пошел в школу. Десяти лет он писал стихи, которые всех поражали. Словесное искусство не было чуждо и его властелину Хусейну Байкара, из рук которого он принял не один горький кусок. Однажды Хусейн Байкара написал стихотворение, прочел его своей свите и спросил Навои, что тот думает о высочайшем творении. «Ерунда это, никчемность!» — ответил поэт. Байкара рассердился и приказал запереть его в конюшню. Выпустили поэта через несколько дней. Вскоре после этого Байкара сочинил новое произведение и опять прочел его Алишеру Навои. Не говоря ни слова, тот встал и, опустив голову, направился к выходу. «Куда ты?» — спросил его удивленный властитель. «На конюшню, ваше величество!»
Тринадцать лет работал Фирдоуси над книгой о царях. Он так и не получил шестидесяти тысяч золотых, которые ему обещал султан, но это творение сделало его бессмертным.
За три года Алишер Навои создал свое «Пятикнижие». И никто ему не обещал золота. Ему было необходимо рассказать о том, что было у него на сердце. Улицы города сохранили его имя. Каждого третьего мальчика в Ташкенте зовут Алишер. А девочки носят имена его героинь: Ширин, Лейли, Дилярам.
Ташкент. Он как чинара, корни которой уходят в глубь веков. Яблоко раздора между ханами и султанами в эпоху средневековья. Этот город, раненный в самое сердце и возродившийся из руин после страшного землетрясения кварталами, очень похожими на Москву, Киев, Минск и Ригу. Двести пятьдесят тысяч строителей пришли к нему на помощь. Он никогда не видел столько друзей, собравшихся вместе. Раньше он был известен как «Ташкент — город хлебный», теперь — «как город друзей». Его улицы носят имена героев и вождей. А люди их называют «московскими», «киевскими», «минскими» и «рижскими» или «сибирскими». Зеленый цвет тайги отражается в стенах и окнах. Камень, когда-то холодный, северный, теперь протягивает ладони к лучам южного солнца. Есть там и квартал, который называется «Болгарские сады».