Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 5)
Он возвращался от реки. Шел рядом с блондинкой. Лейтенант Смагин был, наверно, опьянен то ли грузинским вином, купленным на первые деньги, то ли вальсом, в котором так долго кружился…
Я хотел отступить с дорожки, прислониться к стволу тополя, но почувствовал, что это излишне. Даже когда лейтенант Смагин и поравнялся со мной. Потому что ни он, ни девушка ничего не замечали вокруг себя. Толкнули бы меня и то не заметили бы. Желтая песчаная дорожка поблескивала, указывая им дорогу.
Когда я открыл дверь в наш номер, в глаза мне плеснул свет. Махнач медленно растирал виски.
— Не спится?
Я ответил, что обычно не могу уснуть в первую ночь в незнакомом городе, а кроме того…
Секунду-другую он словно вслушивался в чьи-то шаги под окном. Скоро начнет светать. Почти четыре часа.
— А вы знаете, как майор Гаврилов нашел свою жену? — спросил он.
О майоре Гаврилове, последнем защитнике крепости, я знал из книг, видел стенд, который посвящен ему в музее, и его самого в документальном фильме, которым заканчивается экскурсия. Высокий человек с прямыми волосами, падающими на лоб. О нем известно многое. Он сражался до последнего патрона, и только тяжело раненным его смогли захватить в плен.
Махнач выключил свет. Я закутался в одеяло, хотелось чуточку вздремнуть. Но с кровати Махнача донесся скрип пружины матраца. Открыв глаза, я увидел, что Махнач уже встал, услышал тихое жужжание его электробритвы.
Мы могли бы зайти в редакцию местной газеты, куда нас приглашали. Лично я предпочел бы побродить по улицам, спуститься к берегу Мухавца. День обещал быть солнечным, первый солнечный день этого лета. Но у Махнача, по-видимому, были другие планы. Он повел меня на центральную площадь города.
Площадь, мощенная плитами, как и улица перед гостиницей, была обсажена высокими, заслонявшими солнце деревьями и вся погружена в приятный прохладный сумрак.
— Вот здесь встретился с женой майор Гаврилов. По случаю пятнадцатилетия обороны Брестской крепости разыскали и собрали всех ее защитников, оставшихся в живых. Такая встреча организовывалась впервые. Наехали корреспонденты из газет, кинохроники, с телевидения. На нас были направлены десятки кинокамер. И в этот момент принесли на носилках неподвижную женщину. Это была первая жена майора Гаврилова. Оказалось, она не погибла, а раненая попала в фашистский плен. После войны ее парализовало, и она почти десять лет пролежала в больнице под Брестом. Майор Гаврилов все эти годы искал ее. Объехал, можно сказать, почти весь Советский Союз, писал письма, посылал запросы. Не найдя ее, он женился. Жена его хотела, чтобы он женился во второй раз и не подавала вестей о себе, лежала парализованная в больнице, пока не узнала, что он приедет сюда… Майор Гаврилов опустился перед ней на колени, целовал ей лицо, руки… Не верил, что та, которую он столько времени искал, рядом с ним. А Екатерина Гаврилова говорила: «Петенька, милый, я тебя так люблю, я знала, что ты жив, но молчала. Зачем мне, такой, было с тобой видеться?.. Не хотелось еще раз ранить твое сердце. Я тебе и обед подать не могу. Зачем мне было тебе писать, раз уж ты похоронил меня?»
Солнце вставало, тени становились короче, и всю площадь пронизывал мягкий утренний свет.
— Ни телевидение, ни кинохроника, ни фоторепортеры ничего не сняли, потому что даже операторы застыли, глядя на эту встречу, — сказал Махнач.
— Петр Михайлович Гаврилов увез Екатерину Григорьевну с собой в Краснодар, где он живет до сих пор. Вторая его жена уехала жить к родителям. Врачи сделали все, чтобы спасти жизнь Екатерине Григорьевне, но она сама чувствовала близость смерти. Через несколько месяцев майор Гаврилов написал мне: «Фашистские пули, выпущенные в 1941 году, догнали мою Катю».
Он сделал несколько шагов по площади. Тени исчезли.
— Впрочем, — сказал он, сжимая палку, — об этой встрече написано несколько строк в одном сборнике очерков. Можем заглянуть в книжный магазин.
Я отказался. Никогда я так остро не чувствовал, что опоздал. Все уже написано о Брестской крепости.
Но опоздал ли я? Разве по мере того, как мы удаляемся от той самой короткой ночи тысяча девятьсот сорок первого года, не становится все очевиднее и величие человека, и глубина его падения? Потому что и у тех, кто обрушил бомбы на госпиталь с красным крестом на крыше и снес голову ребенку, сделавшему по инерции несколько шагов, были матери и были дети, и у того, кто бросался под танк или был контужен взрывной волной собственной гранаты, и у каждого четвертого из погребенных в песчаной земле Белоруссии были матери.
Приезжая сюда через много лет, мы стремимся понять, в чем же причина величия человека. И не надо полагать, будто одна, десять или сто книг, такое же число фильмов и телепередач расскажут нам всю правду. А те, кто придет после нас в эти места? Зачем придут они? Чтобы прочитать лишь то, что поняли мы? Нет, они тоже захотят уяснить истину для самих себя. И думается мне, что те, кто приедет после нас, тоже встретят мать Веры Хорецкой, и бывшую медсестру Пашу Ткачеву, и товарища Махнача, который захочет показать им крепость, а сам будет бежать, гонимый пережитым.
И те, кто приедет после нас, тоже будут спрашивать:
— А что сталось с лейтенантом Смагиным?
II
Здесь родился великий писатель Якуб Колас. В сущности, что значит «здесь»? Село Акинчица — одно из десятков сел, в которых я побывал, и одно из тысяч, в которых я не успел побывать. Деревянные избы, окна с резными наличниками. Две-три улицы, школа, сельсовет, Дом культуры, несколько берез, посеянных ветром над вечным покоем предков. В одной из этих изб и родился Колас. Может, вон в той слева, что под сухим тополем, на котором аисты свили гнездо. Аист стоит на одной ноге, видно, поджидает, когда аистиха вернется с кормом для птенцов.
А может, писатель родился в соседней избе, что окнами на улицу. Есть на свете огромные города с вечно шумными проспектами, большими заводами и театрами, в которые невозможно достать билеты. В пятнадцати километрах отсюда течет непрерывный поток по шоссе Брест — Москва, от центра Европы к сердцу России. Но и здесь, в Акинчице, рождаются и живут люди.
Сегодня воскресенье. На улице ни души, даже ребятишек не видно. Они убежали вниз к Неману.
В селе Акинчица писатель только родился, а жил он с родителями сначала в соседнем селе Миколаевщина, потом в урочище Ласток, затем в урочище Альбуть, почти на самом берегу Немана. Юноша следовал примеру отца, лесничего, чтобы найти свой путь в жизни и, уйдя из лесов, никогда не разлучаться с ними.
В музее есть карта, где все отмечено. Можешь взять ее и отправляться по родным местам Якуба Коласа.
А что значит родные места Якуба Коласа?
Я объехал почти всю Белоруссию. И всюду встречал эти начальные строки из поэмы Якуба Коласа «Новая земля». Нет школьника, который бы не знал наизусть этих строк. А поскольку каждый, кто родился на этой земле, учится в школе, то не знать их, это все равно, что нам, рожденным у подножия Балкан, не знать строк Ивана Вазова:
Иосиф Михайлович Мицкевич читает наизусть вступление к поэме «Новая земля». Над нашими головами шумят липы, посаженные писателем еще в начале века. Поэма написана в этих местах и повествует о них.
Иосиф Михайлович, брат Якуба Коласа, живет здесь над Неманом, он один из экскурсоводов в музее Миколаевщины. Он знает досконально все, каждое местечко и то, как оно описано в стихах, рассказах и романах писателя. Может о каждом из них рассказать, может отвести нас туда, может… Если только у нас есть время.
Но есть ли у нас время! Даже тут в безмолвии лесов мы слышим учащенное дыхание городских проспектов, нас подгоняет расписание поездов и самолетов. Оголенными нервами звенят телефонные провода.
А передо мной расстилается Неман, и при виде его дух захватывает! Вода, прозрачная, голубая, родниковая, выбивается из-под корней ближних лесов, что видны на горизонте. Берега у Немана, как и почти у всех белорусских рек, пологие. Он вьется через луга. Если взобраться на песчаный холмик за Миколаевщиной, то глазам представляется малахитовая ширь лугов. На них пасутся стада пестрых смирных коров, почти неподвижных в недвижном воздухе. И колхозные пастухи не ходят вдоль стада, а словно плывут в воздухе.
Дальше темнеют леса, из которых вытекает Неман. Сияющие белые облака неподвижно застыли над самыми головами пастухов, над стадами и лесами. Только воды Немана не стоят, а струятся вниз к урочищу Альбуть.
Вокруг горят лиловые свечи люпина. От запаха зелени, свежести кружится голова. А от тишины, кажется, я просто оглох. Пожалуй, не стоит слишком часто приезжать в такие тихие, оторванные от мира места, где остаешься наедине с самим собой. Там, на людных проспектах и гулких магистралях, в поездах и самолетах, прикосновение чужого плеча заставляет тебя чувствовать, что ты не один. Здесь же человек словно в нереальности. А может быть, он здесь более реален, чем где бы то ни было?
Ребятишки кидаются в воду. Они проворно плывут, извиваясь в прозрачной голубоватой воде. Скользят среди отражения медленно плывущих облаков и уносятся к другому берегу, где горят лиловые свечи люпина и желтеют цветы аира. Им еще рано рвать аир. Не знаю, кто из девочек Пелагейка и кто из мальчишек Петр, но однажды Пелагейка вымоет волосы аиром и Петр ощутит их благоухание.