Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 4)

Свет в номере был погашен, но Махнач не спал.

Едва я вошел, он приподнялся на кровати и поинтересовался, где я был. Я сказал, что бродил по парку, гулял. Он снова потер виски.

— Не надо мне было пить это грузинское вино, — сказал он. После контузии он не пьет не потому, что он такой уж трезвенник, а потому, что у него начинается головная боль. Но, приехав в Брест, он всегда выпивает бокал грузинского вина.

Я спросил Алеся Ивановича, отчего он хотел сбежать, когда мы ходили по территории крепости. Наверно, это было жестоко, но я не мог не спросить.

— Знаете, со мной это случается почти всегда, когда я приезжаю в Брест и показываю кому-нибудь крепость. Сам не понимаю, почему. — И в свою очередь спросил меня: — Вы думаете, фашистские пули, выпущенные в сорок первом году, не попадают больше в нас? — Он перевел дыхание: — В наши сердца?

Я не понял вопроса. Он был задан так неожиданно и прямо, что прозвучал, словно выстрел.

— Фашистские пули настигают нас.

Он вдруг перенесся на несколько сот километров отсюда в минскую больницу, где в прошлом году лежал вместе с Героем Советского Союза Василием Захаровичем Коржем.

— Приходит однажды врач, говорит: «Этой ночью умер Василий Захарович Корж». — Он нервно тер виски. — А во мне сердце кричит: «Нет, не умер Василий Захарович. Его убили немецкие пули, это они все еще летят в нас, это они нас убивают!» — Он умолк и, казалось, не заговорит до утра.

— А больше ваше сердце никогда не кричало?

— Кричало и не раз!

Тонкое лицо его казалось бледным от падавшего на него света. И волосы у него были седые и влажные…

— Как вы думаете, отчего мы, люди военного поколения, умираем до срока?

Вопрос сверкнул как молния, и я невольно закрыл глаза. Когда я открыл их, он сидел на постели, откинувшись на подушку.

Тогда-то, наконец, я решился — попросил его рассказать о пережитом. Хотя бы о первых часах, ведь обо всем рассказать невозможно, да и не нужно. Только теперь я понял, что все время думал о тех, о первых часах…

Махнач, видимо, теперь понял, что как ни убегай, а от прошлого, что живет в тебе, не убежишь. Он вновь ощутил себя тем девятнадцатилетним лейтенантом, который приехал в Брест всего за месяц до двадцать второго июня, а двадцать первого июня получил свое первое жалованье.

Деньги в кармане, сапоги начищены до блеска. Когда же пойти в парк выпить в ресторане бутылку грузинского вина, если не сейчас? Только без компании не годится. А кого же позвать, как не лейтенанта Смагина. Они со Смагиным одного выпуска, вместе жили в казарме, вместе получили назначение в крепость. Они идут в ресторан, заказывают вино, чокаются. В ресторане — танцы. Приходят девушки, у одних кавалеры, у других кавалеров нет. Можно вас пригласить на вальс? Разрешите познакомиться — лейтенант Смагин.

— Какая она была, блондинка?

— Блондинка…

Выходят из ресторана поздно, уже за полночь. Сначала идут втроем. Потом лейтенант Смагин с блондинкой отстают, отстают, пока не исчезают в парке где-то на берегу Мухавца.

В эту ночь ему не дежурить. Главное, завтра явиться на занятия по изучению новых видов боевой техники, а будет он спать или нет, это уж его личное дело.

Откуда-то со стороны госпиталя доносится звон гитары. Поют соловьи. Мерцают звезды. Голова кружится, то ли от вина, то ли от вальса, то ли… Разве уснешь в такую ночь?

Завтра занятия по изучению новых видов боевой техники. Завтра? Лейтенант Махнач смотрит на часы. Три часа утра. Вокруг тишина. Только большая рыба нет-нет да плеснет в реке. Будет Смагин на занятиях клевать носом.

Дежурный встает, докладывает: «Товарищ лейтенант, за время дежурства происшествий не было». Лейтенант Махнач приказывает ему оставаться на месте — пусть солдаты спят.

Половина четвертого. «Дневальный, если я в шесть не встану, разбудите».

Лейтенант Махнач идет в соседнее помещение, служащее ему квартирой. Что ж, можно и вовсе не спать. Светает. На рассвете соловьи поют особенно звонко. Не дают уснуть. Со станции доносятся паровозные гудки. Тяжелые составы идут на запад. Говорят, везут хлеб в Германию. Пусть везут. Оттуда они привозят машины. Мчатся с грохотом поезда. Грохот нарастает, переходит в страшный треск. Мчатся сквозь тебя тяжелые составы, не остановишь. Налетят и промчатся. За ними — другие, налетят и унесутся вдаль. Не так уж и страшно, когда по тебе проносится поезд, только в ушах стоит гул. Отвратительный гул. Надо заткнуть уши, чтобы не слышать этого грома. А отчего земля качается под тобой? Ревут гудки, мчатся поезда, гул заполняет все вокруг, а земля плывет под тобой. Жарко, и становится все жарче — невозможно дышать, губы трескаются! Нечем дышать. Дайте воздуху, воздуху! Но где же соловьи? Пылают их крылья, пылают деревья с их гнездами, даже воздух и тот пылает…

Взрывной волной его сбрасывает с койки, он падает на пол и просыпается. Вся казарма горит. Рвутся бомбы. Деревья в парке горят вместе с соловьиными гнездами. Через окно проникает запах гари, а в ворота крепости врываются фашисты.

«Я лейтенант Махнач, слушать мой приказ! Все к оружию!» Но из ста двадцати бойцов его роты осталось всего пятнадцать человек, способных взяться за оружие, и это в первые десять минут!

— Вы думаете, Орловский умер от болезни? Нет, его убило пережитое.

Он говорил горячо, убежденно и, казалось, возрази я ему, он возненавидит меня. Он приподнялся, почти встал на кровати, глаза его блестели.

— Не поверю, что Василий Захарович или Кирилл Прокофьевич умерли своей смертью. Ни за что не поверю!

Махнач был сейчас не в гостиничном номере. Он вновь бежал по крепости. Навстречу ему через двор спешила женщина, одной рукой таща за собой девочку лет пяти, а другой мальчика лет четырех. Самолеты с черными крестами, сбрасывая бомбы, пикировали прямо на нее. Женщина вела детей и, когда Махнач был почти рядом с ней, бомба разорвалась. Осколком снесло голову девочке, но она по инерции сделала еще несколько шагов. Потом стала падать и, тяжелея, потянула за собой мать. Та с воплем выпустила мальчика, и подняв к небу руки со сжатыми кулаками, посылала проклятия небу и черным крестам, обрушивавшим бомбы на людей.

Пережитое… Несколько слов, и вся картина возникла перед моими глазами. Но было ли все это точно так, как я представил себе по нескольким выдавленным, точно капли крови, словам?

Я больше не задавал вопросов, если он замолчит, то вернется в гостиничный номер, и я никогда больше не узнаю о том, что сейчас оживает перед его глазами. Вот зеленые мундиры заполняют центральную площадь крепости, разрушают центральное здание, захватывают старую церковь, превращенную в 1939 году в армейский клуб. Заняв ключевые позиции, они держат под перекрестным огнем крепость изнутри. Если не выбить оттуда зеленые мундиры, наша оборона будет прорвана. И тогда поднимается в атаку еще одно подразделение.

Двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года солдаты поднимаются в контратаку. Первую контратаку в Великой Отечественной войне. Поднимаются раненые, наскоро перевязанные бойцы, девятнадцати-двадцатилетние парни, необстрелянные призывники, еще не забывшие звон гитар и соловьиные песни. «Вперед!» Не знают бойцы о том, что это первая контратака в Великой Отечественной войне.

В несколько минут церковь очищена от немцев. Бойцы возвращаются в свои укрытия, но большинство их остается лежать среди зеленых мундиров, в которые уцепились в рукопашной схватке.

Махнач возвращался мысленным взором туда, к развалинам и расплавленным минометами кирпичам, от которых днем он убегал. А я думал об электронно-вычислительной машине «Минск-32», которую видел зимой на выставке. Способна ли она вычислить, скольких изобретателей сразила пуля во время Великой Отечественной войны?

Вычислить коэффициент интеллектуальных сил, которые потеряла страна за эти четыре года? Можно ли репарациями возместить уничтоженные умы и сердца?

— А что сталось с лейтенантом Смагиным?

Махнач снова обеими руками хватается за виски. Не нужно было пить грузинское вино, ведь знает же, что старая контузия сказывается до сих пор.

— Даже ради меня не надо было…

— А кто сказал, что ради вас?

Он выпил этот бокал вина не ради меня и не со мной! Он пил грузинское вино с лейтенантом Смагиным, ведь та бутылка, купленная на первые деньги, еще не выпита!

— А что сталось с лейтенантом Смагиным?

— Меня контузило на четвертый день. Взрывной волной от моей же связки гранат. Не хватало взрывателей, и мы связывали по нескольку гранат вместе. Фашисты прорвались в крепость, и бои шли за каждую комнату, каждый коридор. Я должен был из укрытия бросить связку из четырех гранат. Помню, как выбрал момент, как размахнулся, что было дальше — не помню. Взрывной волной меня швырнуло на землю. Очнулся в лагере для военнопленных, потом меня прятали в тифозном бараке.

— А что сталось с лейтенантом Смагиным?

Махнач сказал, что пора спать, и погасил свет. В темноте отчетливее стал слышен шум маневрирующих локомотивов, тяжелый стук уходящих поездов. Близилась полночь, город затих, и грохот поездов обрушивался на гостиницу с такой силой, что звенели стекла, дрожал пол.

Я встал, раза два оглянулся — Алесь Иванович не пошевелился.

Самым громким звуком на заснувших улицах Бреста было эхо моих шагов. Поездов здесь почти не было слышно. В небе мерцали мириады звезд. Я вошел в парк мимо двух тополей. Было тихо, и тишину нарушало лишь соловьиное пение. Я хотел знать, что сталось с лейтенантом Смагиным. Мне хотелось, непременно хотелось встретить его в такую ночь…