Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 3)
Но прошли годы — трудные, напряженные. Буденный вырос здоровым, крепким парнем, мускулы его налились стальной силой, словно перелившейся из тяжести молота. Кем только он не был за пятнадцать лет: полковым ездовым, инструктором по верховой езде, старшим сержантом, воевал в русско-японскую войну, перед его глазами прошла первая русская революция, он видел Кровавое воскресенье, сражался на фронтах первой мировой войны…
Бывший батрак, захваченный водоворотом революции, искренне и честно ей служил, даже не успев стать членом партии. Его приняли, когда он стал уже командующим армии.
— Еще по чашке? — спрашивает маршал и сам наливает чай. — Были и смешные истории в моей жизни. Троцкий выступал против конницы. Он утверждал, что она «не современна», что на западе формируются мотомеханизированные части и тому подобное. Я поговорил с Лениным по телефону. Сказал ему, что я думаю о возможностях кавалерии, особенно во время революции. Ленин мне ответил: «Правильно, товарищ Буденный. Вы знаете, что говорил о коннице Энгельс?» — «Не знаю», — говорю. И только я хотел добавить, что никогда не встречался с этим товарищем, как связь прервалась. Вот видите, иногда и неполадки в телефонной связи бывают на пользу! — Маршал лукаво засмеялся и опять погладил усы…
— Продолжаете ли вы ездить верхом? — спрашиваем мы.
— Нет уже! — улыбается маршал. — Но люблю коней! С ними связаны моя молодость, война, все мои успехи в жизни.
Метрах в ста от дачи конюшня. Маршал показал нам в ней нескольких лошадей знаменитой буденновской породы, помесь донской кобылы с чистокровным английским жеребцом. Эти кони, которых производят в ряде областей и республик, составляли основную массу кавалерии, участвовавшей во время Отечественной войны, а потом последние их представители дожили свой век и уступили место танкам, бронетранспортерам и ракетам…
Было уже поздно. Мы сердечно простились с маршалом Буденным, которого пощадили пули трех революций и четырех войн, чтобы он стал живой историей самой бурной романтической и светлой эпохи, какую знало человечество.
И снова мы мчимся обратно к Москве. Снова течет серая лента асфальта, проносятся подмосковные рощицы. А мы все не можем избавиться от впечатления, что живем в другое время, но такое же бурное, драматическое и динамичное, основы которого заложили такие люди, как маршал Буденный.
Перевод с болгарского
Стефан Поптонев
БЕЛОРУССИЯ — БЕЛАЯ БАЛЛАДА
I
Товарищ Махнач предупредительно спросил меня, откуда мы начнем осмотр. Может, с Холмских ворот, без которых не обходится ни одна фотография Брестской крепости?
Дождь перестал, и мы могли не торопиться. Я замедлил шаги, но Махнач словно не замечал этого. Он постукивал палкой и шагал все быстрее. Вот они, Холмские ворота, такие, какими я видел их запечатленными фотографами, кино- и телевизионными камерами. Махнач сказал несколько слов об их обороне и заторопился дальше. Дальше, дальше… К месту, где занимала боевые позиции часть Махнача. Скорее пересечь двор, пройти мимо моста через западный Буг, на котором, как коротко упомянул Махнач, погибли сто двадцать пограничников из отряда лейтенанта Кижеватова, пробивавшихся не на восток, а на запад, чтобы погибнуть со всеми вместе. По пути нам встретилась бывшая медсестра Паша Ткачева. Я сразу узнал ее — по фотокарточке из альбома.
— Хотите, послушайте, а я подожду, — сказал Махнач.
Паша Ткачева рассказывала быстро, чуть задыхаясь. Она все повторяла, что погода в ночь на двадцать второе была прекрасная, настоящее лето; они допоздна бродили по парку, играли на гитарах, дожидались, когда же, наконец, стемнеет, потому что в июне дни самые длинные в году, а ночи самые короткие. А утром, когда они еще спали, началось… Рассказывала, что на крыше их госпиталя был нарисован большой красный крест, но самолеты со свастикой сбросили бомбы прямо на него; что медсестра Вера Хорецкая перевязывала раненого пограничника, когда в комнату ворвался фашист и в упор расстрелял ее из автомата; что несколько лет тому назад мать Веры Хорецкой, живущая где-то в Смоленской области, приехала к ней, Паше Ткачевой, спросить, вправду ли она своими глазами видела, будто фашист в упор расстрелял ее дочь. И она, думая, что за столько лет мать уже свыклась со своим горем, сказала, что видела.
Медсестра Паша Ткачева рассказывает все как было, а люди вокруг слушают и некоторые утирают слезы. И сама Паша Ткачева тоже утирает слезы. Я представляю себе мать Веры Хорецкой, подношу одну руку к глазам, а другой убираю в карман блокнот. И фраза, которую я хотел записывать, остается недописанной. Не впервые случается это со мной в Белоруссии. Много фраз, которые хотелось мне записать, а иногда произнести, остались недоконченными. Встретишь такую вот бывшую медсестру, станешь фотографировать трубу, оставшуюся от дома, в которой жила Юзя Каминская, или записывать рассказ о том, как генерал фон Кубе наградил солдата, недрогнувшей рукой набрасывавшего петлю на шею партизана, и вдруг перехватит горло, и обрывается фраза на полуслове…
— Пошли, пошли! — не очень вежливо настаивает Махнач.
Я просто не узнаю его!
Сейчас он не идет, а бежит. Удивительно, как человек с палкой способен так бежать. Останавливается на минуту у того места, где будет воздвигнут памятник защитникам Брестской крепости, и спешит дальше показать мне, где сражалась его часть. Потом мы побываем и на других позициях и непременно на восточном форте, где воевал майор Гаврилов.
Мы шагаем через крепость под зарядившим опять дождем. Наконец, мы у цели. Вот здесь сражалась рота Алеся Махнача, он помнит эти позиции, хотя ничего, кроме обгорелых кирпичей, здесь не осталось. Нет, не обгорелых, а расплавленных огнем немецких минометов. Помнит, где были расположены все входы, переходы, коридоры, каждое помещение казармы. Но едва я берусь за блокнот, как он вдруг говорит: «Хватит, посмотрели. Посмотрели ведь?» — и устремляется к музею.
Мы подбежали к музею запыхавшись, еле переводя дух. Лицо и волосы Алеся Махнача были мокры, и если б не дождь, я думал бы, что он здорово вспотел. Дождь лил, гоня всех туристов к музею.
— Здравствуйте, Алесь Иванович.
Это ученики пятьдесят седьмой школы. Они отделились от стены, возле которой прятались от дождя, обступили Махнача и стали наперебой объяснять, что город они осмотрели и там им больше нечего делать и поэтому они решили приехать сюда, надеясь встретить товарища Махнача. И вот встретили. Теперь они просят его рассказать о защите крепости, им очень хочется послушать живого участника сражений.
Махнач не дал им досказать. Подняв, точно обороняясь, руки, он почти закричал, что ему нечего рассказывать, ведь вчера им обо всем рассказал экскурсовод, а сегодня утром бывшая медсестра Паша Ткачева. Они ответили, что это, конечно, так, но медсестра не стреляла из автомата и не бросала гранат, и они хотят послушать товарища Махнача. А они занесут в свой дневник все, что товарищ Махнач, один из немногих оставшихся в живых участников обороны Брестской крепости, расскажет на месте боев. Но раз товарищ Махнач устал…
Я вошел в музей и осматривал его ровно столько, сколько длится экскурсия. Махнач ждал меня у выхода.
Мы молчали в машине и за ужином тоже не сказали почти ни слова и, даже подняв бокалы с грузинским вином, не стали произносить тостов.
И только когда после ужина мы бродили под низким облачным небом по Бресту, утопавшему в тяжелой и темной зелени, он начал извиняться передо мной. Он хотел показать мне крепость, но не смог. Просто-напросто не смог. Возвращаться в гостиницу было рано. Дождь перестал, но небо по-прежнему было затянуто тучами. Мы забрели в парк. Было спокойно и красиво. Напоенный весенними запахами воздух рождал в нас радостное чувство слияния с природой. Занятый каждый своими мыслями, мы могли бы идти так до самого берега Мухавца.
Палка Алеся Махнача постукивала по асфальту. Но вот асфальт кончился, и на мокром песке стали не слышны ни ее стук, ни наши шаги. Вокруг нас клубились испарения. Чем дальше мы углублялись в парк, тем гуще они становились, и мы плыли в них, словно по воздуху. Время от времени из тумана выплывали фигуры девушки и парня, но ни мы, ни они не обращали друг на друга никакого внимания. А на том берегу Мухавца — Польша и всего в двухстах километрах отсюда Варшава, где посреди города стоит обелиск, отмечающий географический центр Европы. Года два или полтора тому назад я фотографировал его.
Но когда, казалось, мы вот-вот перепрыгнем Мухавец, перенесемся к географическому центру Европы, Алесь Махнач сказал, что ему нездоровится и он хочет вернуться в гостиницу. Свободной рукой он потирал висок. Я протянул ему руку, чтоб поддержать его, ведь у меня обе руки свободны, но он, не обращая на меня внимания, повторил, что ему пора, сильнее оперся на палку, потер висок и, не попрощавшись, повернул обратно. Я шагнул было ему вслед, но, поняв, что ему хочется остаться одному, повернул в другую сторону. И пошел один, ступая по мягкому, мокрому песку дорожки, под тихие звуки капели, их стряхивали с себя деревья. Было тепло и душно. Сколько времени я шел, не знаю, но когда ступил на камни мостовой, было уже темно. С деревьев больше не капало и высоко в небе блестели чистые, омытые дождем звезды. Первые звезды, которые я увидел за время поездки. Они мигали мне, пока я не вошел в гостиницу «Буг».