Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 2)

Сейчас площадь тиха. Только громкое страстное гугуканье голубей нарушает тишину. Но вот звучат тяжелые, мерные и твердые шаги. Испуганные голуби улетают. Со Спасской башни доносится мелодичный звон часов. Семь ударов возвещают московское утро. Сменяется караул перед Мавзолеем.

Когда бы вы ни пошли на Красную площадь, там всегда люди. Одни приехали из далеких краев и терпеливо ждут своей очереди увидеть Ленина, другие просто любуются сменой караула, третьи приходят сюда поздно, в светлые летние ночи, чтобы услышать двенадцать торжественных ударов, провожающих старый и отмечающих новый день.

Карта Москвы походит на три концентрических круга. Бульвары — первый, внутренний круг, опоясывающий старейшую часть города. Это зеленый браслет Москвы: Яузский бульвар, Чистопрудный бульвар, Рождественский бульвар, Тверской бульвар… Они переходят один в другой, разные и в то же время похожие друг на друга.

По обеим их сторонам ревут автомобили, стучит и бьется пульс города, а посредине прямо по земле неуверенно ступают самые маленькие москвичи. Они знакомятся с синим небом, с зеленью кустов, пока для них мир ограничен низкими стенками песочницы и они твердо верят в жар-птицу и добрых молодцев и учатся различать добро и зло… На скамейках сидят самые добрые, милые и ласковые люди в мире — благообразные старушки, которые вяжут чулки, читают газеты или объясняют друг другу новые рецепты варенья.

Есть закоулки бульваров, куда сходятся посетители, средний возраст которых давно отшагнул за шестой десяток. Это те, кто с честью прошел свой трудовой путь и теперь отдыхает под зелеными сводами раскидистых деревьев. Но не думайте, что они спокойны, эти старики с молодой душой! Они горячатся! Они собираются в кучки! Можно часами наблюдать и следить за перипетиями борьбы: тут ожесточенно и яростно играют в домино — игра, такая же традиционная в Советском Союзе, как русский квас.

А вечером, когда солнце погаснет за высокими многоэтажными домами, бульвары молодеют. В эти часы сюда под сень густых деревьев приходят молодые москвичи. Но они приходят не одни — их ждут такие же молодые москвички, общительные, курносые, одетые в светлые летние платья. И может быть, они тоже верят в сказки, в жар-птицу, приносящую счастье.

Один из привычных вопросов, который задают пассажиру шоферы такси:

— Через центр или по кольцу?

И тот, кто знает Москву, если спешит, почти всегда отвечает:

— По кольцу! А то я спешу!

Кольцо — одна из основных магистралей, несущих на своих широких плечах мощное движение транспорта. Несколько лет тому назад оно тоже было перегружено, разрезано на части просторными и светлыми проспектами. Теперь широкая лента кольца быстро и незаметно пробегает под стройными эстакадами. На наиболее оживленных перекрестках, где раньше бывали заторы и пробки, теперь нет не только светофоров, но даже дежурного регулировщика…

То, что называется по-русски Садовым кольцом, ничего общего с садом не имеет. Черная лента асфальта течет между асфальтом тротуаров, а тротуары упираются в серые стены зданий. Но несмотря на это, магистраль рождает острое чувство простора и расстояния. Это дорога деловых, спешащих людей. Я не ошибусь, если скажу, что движение местами идет в три этажа. Внизу, под землей, почти в черте Садового кольца несутся синие поезда Московского метрополитена. Выше спешат автомашины всех марок и всех типов. На перекрестках над ними течет поток автомобилей и шагают торопливые пешеходы.

Старые, покосившиеся, обшарпанные домишки с двух сторон Садового кольца уступают место новым многоэтажным домам. Все реже и реже можно увидеть двухэтажные постройки, сгорбленные под тяжестью лет. Если объехать полный круг по этой магистрали, то он о многом может рассказать, может многое напомнить из истории города. На этой некогда тихой отдаленной улице жил великий Чехов, звучал мощный бас Шаляпина, гулял Грибоедов…

На этой улице проходили традиционные соревнования по легкой атлетике, сюда в праздник выходят гулять москвичи. Садовое кольцо едва ли не второй центр Москвы.

Внешнее кольцо, опоясывающее асфальтом огромный город, это так называемая «бетонка», или окружное шоссе. Если прогулка по московским бульварам может занять несколько часов, то для того, чтобы обойти Садовое кольцо, понадобится целый день. А для того чтобы пешком обойти Москву по бетонке, нужно три дня.

Эти три кольца, как кольца на стволе дерева, показывают возраст и рост Москвы.

Есть города, где улицы и бульвары похожи. Так и в Москве. Новые широкие проспекты сходны как близнецы — одинаково длинные, широкие, одинаково оживленные… К северу устремляется широкий Ленинградский проспект, юг и юго-восток прорезывают Ленинский и Комсомольский проспекты, северо-восток — проспект Мира, а на западе тянется Кутузовский проспект. Но достаточно отойти хоть на несколько шагов в сторону, чтобы попасть в лабиринт тихих спокойных улиц, где из-за заборов и оград склоняются большие старые деревья, в тени которых играют дети и скрываются старые романтические домики или вздымаются громады современных зданий.

Это было не так давно, всего несколько лет тому назад. В северные районы Москвы можно было добраться только трамваем или автобусом. Их линии проходили по старым тенистым улицам, с двух сторон которых глядели синие, зеленые, желтые иди красноватые деревянные домишки с резными ставнями, белыми занавесками на окнах с алым огоньком герани кое-где. Всего несколько лет назад по обеим сторонам проспекта Мира громоздились уродливые одноэтажные бараки теперь бывшего села Ростокино, скрытые полуразвалившимися заборами и тополями или густыми кустами сирени.

Теперь, когда перед вами откроется просторная панорама Ярославского шоссе, продолжающего проспект Мира, вы увидите вдруг, что горизонт прорезан огромными многоэтажными зданиями, сияют витрины универсальных и продовольственных магазинов, светится синий неон кинотеатра «Север». Высокие дома стерли и последнее из старых пятен — Ростокино и получили новое красивое имя — городок Моссовета.

Город наступает большими шагами. Перед ним отступают и рушатся неудобные тесные хибары, оставшиеся от дедов и прадедов, растут новые кварталы. И со дня рождения улицы приобретают свой облик, свою красу, свои характерные особенности.

Москва не жалеет даже городов. Теперь Бабушкин и Кунцево — в городской черте, село Фили, где заседал знаменитый военный совет Кутузова, сейчас дало имя громадному светлому району, пересекаемому просторной магистралью — Кутузовским проспектом… И если мы, болгары, гордимся девизом нашей столицы, которая растет, но не стареет, то о Москве мы можем сказать: растет и молодеет…

Как раз когда мы собрались поехать за город, позвонил телефон:

— Маршал Буденный ждет вас через час!

Мы все побросали и ринулись вниз, где нас уже ждала машина. Едва переводя дух, сели в «Чайку», и не успели мы захлопнуть дверцы, как шофер поехал, словно мы торопились на пожар.

Шоссе струилось по обеим сторонам, как серая лента, клаксон настойчиво призывал дать нам дорогу, предупреждая о большой скорости, и «Чайка» пролетала мимо мчащихся запыленных грузовиков, обгоняла блестящие «Волги» и аккуратные «Москвичи»… Скорость колебалась между ста и ста сорока километрами, шофер равнодушно смотрел перед собой и небрежно вертел во рту пятнадцатисантиметровую папиросу «Беломор».

Наконец бешеная езда кончилась. Машина легко качнулась и остановилась перед просторным поросшим травой двором, посреди которого стоял дом с верандой — такой, какие встречаются обычно в описании Чехова и Тургенева и каких сотни в ближних и дальних окрестностях Москвы.

Маршал Буденный ждал нас на веранде. Солнечные зайчики играли на двух его звездах, прикрепленных над пирамидой орденов, голубоватая форма сидела безупречно, а надо всем этим торчали прославленные маршальские усы, пышные и жесткие, как кавалерийские пики, только уже поседевшие с годами. Он посмотрел на нас добрыми серыми глазами, прямой, грудь колесом, как все кавалеристы на свете, и широким жестом пригласил нас войти.

Много мы слышали и читали о легендарном маршале. Потому, может быть, первые наши вопросы прозвучали банально, натянуто и официально. Но потихоньку-полегоньку разговор зашел о бурных и славных годах, полных тревоги, походов и сражений.

— А мне семнадцать! — улыбнулся Буденный и привычным жестом тронул усы. — Как раз столько мне не хватает до ста!

За свои восемьдесят три года Буденный видел и пережил многое. Парень с юношеским пушком на щеках, впервые он узнал горечь жизни, испытал судьбу униженных и угнетенных. Позднее все эти переживания вылились в классовую ненависть.

В конце прошлого века Буденный был батраком, подмастерьем, мальчишкой на побегушках, которого каждый мог гонять и ругать. Днем — тяжелая работа в кузнице, вечером — мятая, замусоленная тетрадка и желание научиться читать и писать.

— Я так уставал, что засыпал над книгой! — вспоминает Буденный, и в глазах его появляется грусть. — Но потом я нашел средство. Встану на колени на шлак в кузнице, так и читаю. Ноги колет, сон отгоняет, а делать нечего — надо!

Мы слушаем молча, и в уме всплывает образ Ваньки Жукова из рассказа Чехова — маленького, обиженного человечка. И Буденный тоже был одним из тех сотен тысяч угнетенных, одним из таких же сотен тысяч маленьких мучеников многострадальной Русской земли…