Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 57)

Николай ждал Пало у ворот кладбища, где стояли советские военные машины.

— Это действительно был настоящий человек, — сказал мальчику Николай.

— И мой друг, — похвастался Пало. — Он не погиб бы, если бы его не предали.

— А кто его предал?

— Вот эта пани, — показал Пало на пани Грегорову, лицо которой было скрыто за черной вуалью. — Только я знаю это, но мне никто не хочет верить, потому что у меня нет доказательств.

— Ты это знаешь точно? — серьезно и задумчиво спросил Николай.

— Только пан профессор и я знали, что она выдала Розенфельдов, и она знала, что пан профессор это знает. Вы мне верите?

— Верю… почему же нет?

— И Саше бы поверили?

— Конечно. Он любит справедливость.

— Я тоже. Так что же делать, если мне не хотят верить?

— Я подумаю. Приходи ко мне. Вместе пойдем к коменданту.

— Завтра?

— Нет, завтра я не смогу. Через два дня.

— Это будет наша военная тайна?

— Хорошо, согласен, — ответил он и задумчиво посмотрел в сторону машины, откуда ему кричали и махали руками. — Жаль, но я должен идти.

Вечером жильцы всего дома собрались у Костки, где пили холодное вино. А дело было так: около половины пятого Фицо взбудоражил весь дом известием, что в винных погребах на Высокой улице люди выбили втулки в огромных бочках. Боцианик, Костка, Грегор, Рихардус во главе с Фицо, взяв ведра, направились на Высокую улицу, по которой уже шли, распевая и покачиваясь, первые упившиеся. Цыгане играли на скрипках веселые песенки. На асфальтированной площадке перед большим домом, с которого была сорвана мемориальная доска в честь гардиста Копалы, парочки танцевали вальс и чардаш. Винные погреба были открыты. Вино рекой текло из огромных бочек. Люди ходили по колено в вине, стараясь набрать чистого вина прямо из бочек. Те, у кого не было ведер, утоляли жажду, черпая вино ладонями. Они, пошатываясь, бродили от одной бочки к другой, с жадностью пили около каждой, а когда все вино вытекло, пили прямо с пола. «Ничего, — говорили люди, черпая вино ковшами, — оно отстоится, да можно и переварить!» «У меня есть дома аппаратик, сделаю из этого вина коньяк!» — хвастливо кричал молодой парень с красным носом, напоминающий клоуна из немецкого цирка «Медрано», в котором Пало видел самых умных на свете коров. Тогда Пало был еще совсем маленький, и не было войны, и никто не препятствовал артистам цирка расставлять свои шатры там, где они хотели.

Пало не прикоснулся бы к этому вину ни за что на свете. Наверняка в нем кто-нибудь утонул. Завтра пойдут по городу слухи, что в погребах на Высокой улице нашли по крайней мере двоих утопленников. Мама молодец, что не пустила отца. И вообще, как эти взрослые могут так лакать вино, да еще после похорон? Пало, пощупал свой карман, в котором лежала набитая порохом игрушечная лягушка с запальным шнуром и спичками. Он кивнул Алице, которая тоже не хотела пить, хотя перед ней стояла налитая паном Боциаником рюмочка.

— Что ты думаешь, Алица, взрослые трусы или нет? — тихо спросил Пало.

— Сейчас уже, думаю, нет, — поразмыслив, ответила Алица.

— В таком случае ты здорово ошибаешься, — сказал Пало, вытащил из кармана лягушку, поджег шнур и бросил все под стол.

Когда под столом стали раздаваться взрывы, все страшно испугались, вскочили, женщины завизжали. Алица смеялась до слез, когда пани Грегорова упала в обморок, а пан Боцианик бросился ее поддержать и перевернул стол.

— Что тут смешного? — обрушилась на Алицу пани Боцианикова.

— Как вы испугались… испугались обыкновенной лягушки! — дрожа от смеха, выговаривала Алица. Она неожиданно быстро выдала Пало, потому что, когда ее мама дала ей пощечину и спросила, что она натворила, она обиженно провела рукой по щеке и пальцем указала на Пало:

— За что ты меня бьешь? Это не я. Это он!

— Последний раз вы у нас, шалопаи! Больше чтоб ноги вашей здесь не было! — кричала на Алицу и Пало маленькая пани Косткова.

— Разбитое окно я вам заменю, — успокаивал ее отец.

— Интересно знать, чем? — не могла угомониться пани Косткова и требовала, чтобы пан Костка выпорол Пало.

— Подождите! — вмешался отец. — Своего сына я накажу сам!

Он взял Пало за ухо и увел домой, чтобы не было свидетелей.

Отец зажег в комнате керосиновую лампу и посадил Пало напротив себя.

— Можешь начинать, я готов, — сказал Пало.

— Не буду тебя бить. Нет смысла. Кроме того, я тебя понимаю. Это ужасные люди. Правда?

Пало кивнул, а отец продолжал:

— Многое ты видел за эти последние дни, так что можешь подумать, что взрослые гроша ломаного не стоят.

Мальчик поднял на отца удивленные глаза.

— Мир несправедлив, и люди в нем несправедливы, — вслух размышлял отец. — Как мир предает людей, так и человек предает человека. Может быть, теперь все будет по-другому? Может быть, теперь мир будет таким, каким я его представлял в твоем возрасте? Я тоже тогда кое-что знал, но никто из взрослых не хотел мне верить.

— Один человек мне верит… и еще один, если он жив, — протестовал Пало. — А почему не веришь мне ты?

— А кто тебе верит?

— Николай и… Павел Даниш…

— Но все же ты никому ничего не рассказывай.

— Николаю я сказал… все… чтобы он знал. Мы вместе пойдем к коменданту!

— Этого тебе не надо было делать, — вздохнул отец и, о чем-то подумав, сказал: — А может быть, ты и прав. Если мы будем защищать подлость, то и ты будешь жить в таком же мире, как и я, и не ты изменишь его, а он тебя. Пригласи своего Николая к нам. Я тоже кое-что знаю… Пойду вместе с вами.

— Ой, как это здорово! — просиял Пало и бросился отцу на шею.

Феро появился через два дня рано утром и сразу же выпалил все: что вчера он не смог прийти, так как смотрел, как из руин их бывшего дома выкапывали Курта и тетку Мариену, что сегодня отец послал его за хлебом и не велел возвращаться, пока он его не разыщет, что теперь он может бегать по улицам целые дни, потому что они не учатся: в их школе — военный госпиталь, и что директор школы Гусар и школьный сторож Пагач повесили на школе плакат, на котором написано «Слава нашей освободительнице Красной Армии», что он встретил учительницу Марию Бонавентуру, которая была одета в обычное платье и что она не лысая, а рыжая.

— О Лидочке Фодоровой ничего не знаешь? — вырвалось у Пало.

— Ничего, — ухмыльнулся Феро, — девчонки меня никогда не интересовали и не будут интересовать.

Он махнул рукой на мирскую суету и тут же сообщил Пало, ради чего он пришел. Сейчас всюду можно найти патроны, какое-нибудь оружие и вообще все, что могло бы пригодиться для организации группы «Молния». Один из них был бы командиром, другой — генералом, кто кем — бросим жребий.

— Меня это не интересует, — заявил ему Пало, и оба они пошли, чтобы встать в очередь за хлебом, который, по словам пани Барношовой, будет в пекарне на Шендорфской улице.

— Почему не интересует? Разве это не здорово выискивать немцев?

— Пустяки! Есть вещи поинтереснее!

Пало не хотел и слышать ни о какой группе. Зачем ему по-мальчишески играть в справедливость, когда у него есть знакомый, настоящий офицер, вместе с которым можно бороться за подлинную справедливость.

У Феро рот открылся от удивления, глаза раскрылись и заблестели. Он явно завидовал Пало.

— А у тебя нет еще одного?

— Хм… Может быть, у Николая есть друг, который тоже скучает по сыну.

С минуту Пало колебался, потом предложил Феро пойти вместе с ним на Петржалку, потому что как раз сегодня они с Николаем договорились встретиться. Но у них якобы будет серьезный разговор, при котором Феро не должен присутствовать.

— Я и не буду!

— Обещаешь?

— Клянусь!

— Клянись хлебом!

Феро положил пальцы на теплый каравай хлеба и, задыхаясь, произнес, что если у него не будет своего советского командира, то он обещает во всем повиноваться своему товарищу Пало Бочке.

Братиславцы могли ходить уже по обоим мостам, причем на большом мосту советские саперы заканчивали работу по укладке деревянных тротуаров и перил. Вот где можно прогуляться!

— Знаешь, с Николаем надо разговаривать коротко и ясно, потому что у него и вправду мало времени, — заметил Пало, когда они бежали через мост.

Но в конце моста их ожидало разочарование.

В парке не было ни грузовиков, ни пулеметов, ни палаток, ни аромата кислых щей. Всего лишь несколько солдат, вооруженных ружьями, сторожили закрытые брезентовые ящики, стоящие на середине теннисных кортов.