Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 56)

— Пошли! — снова кивнул ему боец и направился к ближайшей палатке. Затем приказал: — Подожди! — и скрылся в палатке.

Через мгновение он вернулся с темно-коричневой буханкой и мешочком в руках. Ножом он отрезал толстый кусок черного русского хлеба и подал его Пало.

— Ешь! — сказал он и жестом показал, чтобы Пало сел на пенек.

Мальчик осторожно откусил кусок необычного хлеба. К такому хлебу он не привык, но вкус его ему понравился. Только почему этот человек не спускает с него глаз?

— Подожди, — снова сказал он. — Дай хлеб!

Пало смущенно протянул руку с куском черного хлеба, на который боец стал сыпать из мешочка белый порошок.

— Пересолите, — прошептал паренек. Но военный рассмеялся, посыпал ему даже на руку и с улыбкой предложил:

— Теперь ешь!

Пало осторожно лизнул порошок. Он был сладкий. Еще никогда Пало не ел хлеб с сахаром, и такое сочетание казалось ему странным, но он мужественно жевал, потому что незнакомец не сводил с него глаз и радовался, что мальчонка ест с аппетитом.

— У меня дома такой же парнишка, как ты, — сказал военный, отрезал себе кусок хлеба, но не посахарил, и стал задумчиво есть. — Как тебя зовут?

— Пало. А вас?

— Николай.

— Хорошее имя. И сына зовут Николай?

— Нет, — улыбнулся солдат. — Саша. Александр Николаевич. — Он достал из кармана гимнастерки помятую фотографию мальчика и протянул ее Пало.

— Хороший, — сказал Пало, потому что Саша действительно ему понравился. — В каком классе учится? В четвертом?

— В третьем. Ведь ему только десять лет.

— Мне тоже. Но я учусь в четвертом. Он, наверное, второгодник?

— Учится хорошо. Получает одни пятерки, — сказал боец с гордостью, спрятал фотографию и удивленно посмотрел на Пало, потому что тот дрожал от смеха. Потребовалось еще какое-то время, прежде чем стало ясно, что в Советском Союзе ребята ходят в школу не с семи, а с восьми лет и что пятерка — это лучшая отметка, соответствующая словацкой единичке. Рассмеялся и Николай, да так, что все медали у него зазвенели. А вверху над медалями был прикреплен орден, и на нем Пало узнал знакомое лицо. Он показал на него пальцем:

— Это Ленин.

— А ты откуда знаешь? — удивился Николай.

— Лицо знаю. Только не знаю, кто он.

— Самый справедливый человек на земле. Если завтра придешь около двух, я тебе о нем расскажу.

— А сейчас нельзя? Завтра я пойду на похороны.

— Кто у тебя умер?

— Один знакомый. Пан профессор Хрко. Немцы его застрелили.

— Хороший человек?

— Хороший. Его будут хоронить, как военного. На Андрейском кладбище. Вы туда не придете? Приходите!

— Не знаю. Нам не положено отлучаться. Никогда не знаешь, когда тебя позовут, даже если ты старший лейтенант. Видишь, мне кажется, майор меня зовет. — Он показал в сторону деревьев, откуда приближался коренастый улыбающийся военный.

— Наконец-то я тебя нашел, Николай, — прокричал майор.

— Если вы не придете завтра, то я послезавтра приду сюда сам. Хорошо? Вы мне расскажете. А я вас еще о чем-то спрошу.

— Если я не приду, приходи ты. Буду ждать. Хорошо?

— Хорошо, — радостно ответил Пало.

Николай быстро встал с пенька, на котором сидел, сунул в руки Пало остаток хлеба и мешочек с сахаром и быстро пошел навстречу майору.

Пало стало страшно, он готов был расплакаться: контроль на Петржалской стороне не пускал на мост никого, даже мальчишек. По венской дороге через понтонный мост прямо в центр Братиславы двигался бесконечный поток медленно шагающих пленных немцев. Одни из них шли в сапогах, другие в полуботинках, третьи босиком, в касках, танкистских беретах, фуражках, заросшие и такие, которые еще не брились, здоровые и раненые — они шли медленно и печально, шли, шли, шли.

Часы на соборе пробили два, потом три часа, потом полчетвертого, а молчаливому потоку не было видно конца.

Дома, наверно, уже переполох. Мама плачет и причитает. Сын не пришел на обед! Неизвестно, что с ним случилось. Не иначе, как подорвался на мине или его убило гранатой. Определенно, она ругает отца: «Вот видишь, куда привело твое воспитание! Воспитывать самостоятельность! Ребенок взрослому не чета. Он обязан говорить родителям, куда пошел». Поплакав, она пошлет отца по больницам, чтобы он узнал, не доставили ли туда раненого ребенка. Отцу покажут всех мальчишек, с которыми сегодня что-нибудь случилось. Отец вернется печальный, скажет: «Вот видишь, зря кричала, мальчика нигде нет». Но мама еще больше расплачется. А когда под вечер Пало вернется домой, то ему все зачтется, они все вернут ему с лихвой. И только после того как он еще с час отстоит в углу на коленях на горохе, они начнут радоваться, что он жив и здоров. Своего они запросто, за малость какую-нибудь раз-два и накажут, а на предательство взрослого, которое стоило кому-нибудь жизни, махнут рукой и скажут: «Раз у тебя нет доказательства твоих слов, то лучше помолчи или забудь обо всем».

Временами Пало казалось, что он откуда-то знает всех этих немцев, а временами он не узнавал ни одного. Некоторые из них поверх военного тряпья натянули на себя гражданскую одежду, а на одном даже вместо серой военной фуражки была черная шляпа, какую надевал обычно по воскресным дням дедушка.

Колонну немцев сопровождали советские солдаты. Пало не удержался и спросил у патруля, не могут это быть словацкие солдаты, одетые в советскую форму. На это патруль ответил:

— Здесь словаков нет. Они воюют, но только в другой армии. У нас много армий, понимаешь? У чехов и словаков есть свой чехословацкий корпус.

— А почему они не воюют здесь?

— Воевали. За Дуклу. Это почти что рядом.

Дукла… Ведь она еще дальше, чем Прешов, а Прешов дальше, чем то место, где Пало был. Все это необыкновенно далеко. Ехать туда надо целый день, да и то, если поезда идут нормально. Кто знает, сколько туда пройдешь пешком или проедешь на велосипеде, да и цели вдруг не достигнешь: погибнешь где-нибудь, как веселый Павел Даниш, и похоронят тебя в каком-нибудь парке.

— Беги, — поторопил Пало патруль у моста, когда было уже полпятого. — Проскочи, пока между колоннами разрыв.

Пало побежал, как будто земля горела у него под ногами. Да тут ему еще посчастливилось: в мусоре на улице он нашел три патрона. Перед дверями своей квартиры он остановился, чтобы отдышаться, но потом быстро повернулся и побежал к Мюнцбергам, которые жили на два этажа выше.

— Чего тебе?! — недовольно спросил пан Мюнцберг.

— Пани Мюнцбергова не смогла купить хлеба, — сказал Пало и протянул старику кусок черного хлеба.

После этого он побежал домой, где его ожидала порка. Но она была на удивление короткой, потому что Пало держался героически и даже ни разу не всхлипнул.

— Что с тобой, сынок, ты не заболел? — удивленно спросила мама, отложила мешалку и заботливо прикоснулась к его лбу рукой. — Сегодня, пожалуй, не пойдешь с нами к Боцианикам, а ляжешь в постель.

«Ура! — подумал Пало. — По крайней мере смогу спокойно смастерить из патронов гранатку и завтра устроить фейерверк у соседей!»

Около спокойного воскового лица профессора Хрко горели толстые свечи. На красной подушечке, прислоненной к гробу в ногах, лежали семь медалей. С одной стороны гроба стояли военные — советские офицеры. В одном из них Пало узнал человека, который несколько дней тому назад ночью выходил из профессорской квартиры. Тогда на нем была немецкая форма. С другой стороны гроба стояли штатские. Женщины-соседки были одеты в черное. Они плакали и стояли там, где обычно стояли самые близкие родственники. Плакала и дворничиха Барношова, возможно из благодарности, потому что ее супруг сразу же после смерти профессора всей семьей переселился в его квартиру.

Потом советский духовой оркестр сыграл похоронный марш, и гроб, украшенный еловыми ветками, понесли к свежевырытой могиле. Нигде не было ни священника, ни церковных служителей, ни молящихся. Перед гробом шагал военный с опущенным красным знаменем.

У могилы произнес речь человек в штатском с красной звездочкой на пиджаке. Он говорил о жизни незаметного с первого взгляда, но замечательного революционера, жизнь которого может служить примером для каждого. С юных лет он был солдатом революции, сначала в Советском Союзе, а затем у себя дома, и он остался верен своим взглядам до последних минут своей жизни.

Советский полковник на ломаном словацком языке рассказал о том, что товарищ Корнель Хрко оказывал помощь в годы войны и особенно при освобождении Братиславы. Без его самоотверженной работы советское командование не получило бы многих ценных сведений, которые ускорили освобождение столицы Словакии.

Около могилы скопилось множество самых разных людей. Пришли женщины и дети из соседней рабочей слободки, солдаты, парень в берете, который вчера тоже стоял в очереди за хлебом. В толпе Пало увидел и Николая. Оба кивнули друг другу.

Пан Боцианик должен был произнести прощальную речь от имени жильцов дома, но в последнюю минуту решил не выступать: и так было сказано много хороших слов.

Военный оркестр заиграл словацкую песню «Эй, горы, горы, горы черные…», и певец Эмерих Грегор с чувством запел ее. Во время его пения солдаты медленно опускали гроб в землю, и когда голос певца смолк, послышались удары комков земли о крышку гроба, взвод солдат дал залп в честь пана профессора Хрко.

Над кладбищем закружились испуганные голуби.