Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 48)

Может быть, помочь мне мастерице? Я в окно ей кину свой дневник. Пусть без связи выхватит страницу И постелет, словно половик. Даже лучше, что, оставшись втуне, Мысль моя не попадет в печать. Пусть она у бойкой хлопотуньи Не шутя научится летать.

И он умоляет ласточку не улетать на зиму в теплые края:

Что же ты шарахаешься, птаха? Не мечись, не бейся, погоди: Я у слова расстегну рубаху И птенца согрею на груди.

Поэзия Симона Чиковани передает прелесть его родной Мингрелии, края яркого солнца и пугливых теней, буйной растительности, живых красок и ярких цветов. Борис Пастернак отметил эту черту, назвав поэта мастером «яркого, живописного образа» («Вопросы литературы», 1966, № 1). Особенно дороги сердцу Чиковани образы светотени. Вот строки из стихотворения «Тополь».

Но кто это так посадил тополя, Кто нивы дыханье поставил стеречь их? Шумят они в полдень, прохладу стеля, Поют колыбельные песни под вечер…

Или «В тени платанов»:

…Под платанами два силуэта: Это — мой, а второй — это твой. Ты проходишь под ними не глядя, Ты идешь, не смотря на листву. Очутившись опять в их прохладе, Я былое обратно зову.

В стихотворении «Послание с Татр», навеянном поездкой в Польшу:

Мне в Татрах тень мелькнувшей мимо птицы Нежданно тень напомнила твою.

А во «Втором послании с Татр» луч польского солнца засверкал восточной метафорой:

Письмо тебе писал не на столе, Лучом закатным солнца — на скале.

Свет, тень, блеск и краски в поэзии Симона Чиковани — не внешние атрибуты, придающие стихотворению колорит или тональность. Это сама ткань стиха, ядро и основа его восхитительной поэзии. Возьмем для примера стихотворение «Моя мать».

Молодой, молодой угасала она, Все трудилась без сна, не щадила красы. Как вечерняя зорька, тиха и грустна. В нежном золоте незаплетенной косы. Простояла над люлькой последние дни И ушла. И черты потонули в тени. О, какие я должен затеплить огни, Чтоб могильную тень разогнали они.

«Тбилисский рыбак» — рассказ о человеке, несущем перед рассветом на рынок еще трепещущие рыбы ночного улова, — это фантастическое преломление лучей зари, красок рассвета, сверкающей рыбьей чешуи и блеска воды, сияния погожего утра в образе просыпающейся столицы:

На светлых стеклах свой товар разложит. Но не форели и не карпы это. Серебряные ломтики рассвета Он раздает проснувшимся прохожим.

Своему циклу стихов об Армении поэт дал характерное название «Краски Севана».

Когда я пытаюсь представить себе Симона Чиковани в далеком прошлом, то вижу его, в отличие от Леонидзе — вождя рыцарской дружины, — отшельником, который где-нибудь в живописной горной пустыне оформляет «Витязя в тигровой шкуре». Я уверен, что он бы использовал для своей работы воздушнейшую лазурь, ярчайшую зелень, густейший пурпур и самое сверкающее золото. А много веков спустя о нем нашли бы запись кого-нибудь из русских летописцев: «Мастер яркого, живописного образа».

Чиковани жил в новом, современном доме на шестом этаже. Из окон простирался вид на весь Тбилиси. В кабинете — открытый секретер с множеством ящичков и перегородок. Застекленный книжный шкаф с произведениями классиков и небольшая полка с подсобной литературой. Никакого литературного хлама, раскиданных журналов, охапок книг, которым суждено остаться непрочитанными. Мы говорили о современной польской поэзии. Чиковани хорошо разбирался в нашей литературной иерархии. И одобрял мои попытки совершить некоторую переоценку ценностей. Спросил, кого я считаю самой яркой поэтической индивидуальностью. Он не читал по-польски. Не знал стихов Юлиана Пшибося. Интересовался, насколько они непереводимы. О своей работе говорил неохотно, избегая подробностей.

— Большая работа. Идет очень медленно, — вот все, что я услышал о последнем произведении, над которым он работал перед смертью.

Нас пригласили к столу. Гостиная, залитая солнцем. На стенах красивые пастели. Мне запомнились Какабадзе и картина художницы Ахвледиани. Заметив, что я интересуюсь живописью, Чиковани повел меня в спальню и показал большое полотно Пиросманашвили.

На столе нас ждал великолепный грузинский коньяк, разного рода вкусные, душистые пироги, а посреди стола — огромная ваза с чудесными персиками, грушами, сливами. Краски столового стекла играли в лучах солнца. Было светло, ярко и красочно, как в стихах Чиковани. Когда подали кофе, поэт сказал с улыбкой:

— Не такой вкусный, как в Польше.

Перед тем, как идти к нему, меня предупреждали, что поэт теряет зрение. Какая трагедия для человека, влюбленного в краски юга и востока! Я старался избегать в разговоре всего, что могло напомнить Чиковани о его горе. Ни слова о глазах, о тени, о свете, о прелести окружающей нас природы. В сущности, любая тема была опасной. В том числе и главная — его творчество. Из деликатности я боялся заговорить о своем восхищении его поэзией. Чиковани сидел за столом с расстегнутым воротом рубашки, бледный, осунувшийся. Я прикусил язык, чтобы не сказать, что ему надо ехать в деревню. Но вот он сам коснулся больной темы. Рассказал, что остался на лето в городе, чтобы катаракта созрела для операции. К своей болезни он относился спокойно. Погружался во мрак с верой, что это лишь неизбежный путь к прозрению.

Когда, во время юбилея Руставели, я снова очутился в кабинете Симона Чиковани, поэта уже не было в живых. Катаракта оказалась роковой. На стене висели последние фотографии умершего. Одна особенно волновала. Чиковани держит листок своей рукописи у самых глаз, напрягая зрение, пытаясь остановить ускользающий свет. Он не видел того, что написал. Но лицо сохраняло спокойное выражение. Поэт глядел на потухающий мир своими полными света и сияния стихами.

Перевод с польского Э. Гессен.

СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕСПУБЛИКА РУМЫНИЯ

Михай Бенюк

В ПУШКИНСКИХ КРАЯХ

Я приехал в Москву из Бухареста 22 мая 1975 года, повторив путь, который впервые проделал в январе 1946-го. Тогда я был назначен советником Румынского посольства.

В те времена были всюду видны незатянувшиеся еще раны войны — от самой границы до Москвы, на Красной площади которой Гитлер мечтал принять парад своей «победоносной» армии. Но именно под Москвой и постиг «непобедимые» войска третьего рейха первый сокрушительный удар.

Как же неузнаваемо преобразилась страна со дня подписания безоговорочной капитуляции в Берлине 9 мая 1945 года! С этих преобразований — с выросших домов и заводов, учебных заведений и новых средств транспорта — и следовало бы мне, очевидно, начать рассказ о поездке в Советский Союз на празднование семидесятилетнего юбилея М. Шолохова. Но прямо на вокзале нас спросили, не хотели бы мы принять участие еще в одном празднике литературы — в Пушкинских днях поэзии. Нам предстояло поехать в Псков и на родину великого русского поэта. Какая приятная неожиданность!

И на этом неожиданности не кончились. Еще до поездки в Псков нас ждал другой сюрприз — для меня, во всяком случае, особенно радостный. После юбилейного шолоховского заседания 23 мая в Большом театре, на котором выступили Николай Тихонов и Ярослав Ивашкевич, мы поехали во Владимир и Суздаль — ознакомиться с частью городов «золотого кольца» Древней Руси. Конечно, как и Псков, Владимир и Суздаль притягивали своими сокровищами искусства и архитектуры старой Руси. Но был тут для меня и особый интерес: в течение нескольких лет я трудился над переводом «Слова о полку Игореве» на румынский язык, и это побудило меня тщательно изучить историю Руси X—XII веков. Пусть мне не довелось повидать своими глазами Новгорода-Северского, Ярославля, Трубчевска, Путивля, но уж поход-то князя Игоря в 1185 году от Десны к Азовскому морю я по карте восстановил в подробностях.

Во Владимире мы застыли в изумлении перед Золотыми воротами. Будто и не бывало жажды, мучившей нас всю дорогу, будто и не было рядом гида, рассказывавшего нам о городе, его жителях, его сегодняшних трудовых успехах. Мы смотрели на этот памятник из белого камня с башней под золотым куполом — памятник, сохранившийся наперекор времени с того дня, когда он был воздвигнут, а это ведь XII век, годы княжения Андрея Боголюбского. И вправду, можно ли себе вообразить Владимир без Золотых ворот, этой своеобразной его эмблемы?

Но крепость переменила свое назначение — какой пример для всех крепостей мира! Там, где некогда звенело оружие, где копья ударялись о щиты, а мечи — о шлемы и латы, где свистели стрелы и на головы штурмующих лили кипящую смолу, ныне расположился музей и никто больше не воюет. Сотни посетителей приходят сюда ежедневно, чтобы в документах, ценной утвари и других памятниках прошлого увидеть свидетельства немеркнущей славы России с древних пор и до нашего времени. Ведь славные боевые традиции граждан Владимира не померкли, они живы, они продолжаются в мирном труде и многочисленных достижениях в области строительства, науки, искусства, которых владимирцы добились за годы Советской власти.

Под этими Золотыми воротами проходили победоносные рати Александра Невского, на владимирской земле родился князь Пожарский, возглавивший борьбу за освобождение России от иноземных захватчиков в начале XVII века. Недалеко от Владимира жил великий полководец Суворов. В дни наполеоновского нашествия в 1812 году здесь было сформировано шесть полков защитников Москвы. Болгары чтят как своего героя земляка владимирцев генерала Столетова, участника боев 1877—1878 годов. Здесь в музее видишь трофеи, напоминающие о боях на Шипке, у Плевны, Гривицы, Рахова и Видина, о битвах, в которых участвовали и наши героические войска, завоевавшие в те дни независимость румынского государства, — она, была признана в соглашении, подписанном в Сан-Стефано, а затем окончательно подтверждена на Берлинском конгрессе 1878 года. Наш прекрасный поэт Василе Александри, участник революционных событий 1848 года, а позднее — и борьбы за объединение Молдавского и Валашского княжеств, воспел эти сражения в стихотворениях «Балканы и Карпаты», «Пенеш-куркан», «Сержант».