Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 47)

Георгий Леонидзе был замечательным поэтом, ученым-филологом, литературоведом и историком. Он занимал пост директора Института литературы Грузинской академии наук. Но я запомнил его прежде всего как тамаду.

Тамада в Грузии — староста стола. Великий мастер пира. Он устанавливает порядок блюд, напитков, тостов. Разбивает застолье на голоса: на холодные и горячие закуски, пение и звон посуды — руководит всем с большой изобретательностью. Грузинские пиры и их старосты — наследие древних обрядовых пиров, известных на Востоке с незапамятных времен.

В европейской литературе мы встречаем тамаду в «Кентерберийских рассказах» Джефри Чосера. В кругу путников, рассказывающих друг другу забавные истории, роль тамады играет хозяин постоялого двора. В «Рассказе священника из свиты настоятельницы» он говорит:

Поскольку право я имею тут Застольем править и вершить свой суд, Прошу тебя, поведай об охоте.

Еще лучше видно значение тамады в «Прологе к рассказу священника»:

Тогда хозяин, осмотрясь кругом, Компании, шумящей за столом, Так говорит: «Что ж, други, пробил час, И нас последний ждет уже рассказ. Уже идет к концу застолье наше, Здесь пили все, и стол был полной чашей, И всякий выполнял мои наказы. Кто нас теперь порадует рассказом, Тому хвала и благодать господня».

Леонидзе был плотным, крепким мужчиной, властным, темпераментным. В былые времена ему бы очень шли рыцарские доспехи из вороненой стали и шлем с бармицей. Я познакомился с ним в Польше, на Мицкевичевском юбилее, когда во время ужина он весело и непринужденно председательствовал за столом. Но сполна оценил его лишь в декабре 1955 года в Москве, где он всю ночь напролет «тамадничал» в своем гостиничном апартаменте, в окружении польских, русских и кавказских друзей.

Таким же я запомнил его и в августе 1964 года в Тбилиси. Он ворвался в музей, словно всадник во время военного набега, схватил меня, созерцавшего знаменитую Хахульскую мадонну, перекинул через седло и дал шпоры коню… Нет! Все произошло куда стремительнее и современнее. У входа в музей ждала «Волга» с включенным мотором. Мы сели и умчались в его родную Кахетию. Весь мой распорядок дня полетел вверх тормашками. Я взглянул на часы и попытался выговорить себе хотя бы полчасика. Забежать в гостиницу. Кое-кому позвонить. Что-то отменить, а что-то передвинуть. Леонидзе терпеливо выслушал меня и со снисходительной улыбкой ответил:

— Милый Вацлав! Коль скоро ты попал на Восток, то забудь про часы! Здесь не считают время, здесь живут!

Дорогой Леонидзе чувствовал себя хозяином всей трассы. Он протянул руку в одну сторону:

— Вот моя река.

Это была Иори. Потом в другую:

— Вот село моей матери.

Затем опять:

— Вот могилы моих предков.

И чуть дальше:

— А вот мой дом.

После землетрясения от церкви Нино-Цминда не осталось почти ничего, кроме главной апсиды. Три узких окошка. Голубое небо, белые облака и выросшее посредине деревце — вот краски и мотивы витражей в пустых оконных проемах. Трава и цветы среди развалин. У стены голубые созвездия какого-то грузинского чертополоха. От старой фрески уцелело изображение богоматери. В прошлые века персидские и турецкие солдаты выковыряли ей глаза. Она смотрит на нас с глубоким укором своими пустыми глазницами. На наружной стороне апсиды одна из до сих пор не расшифрованных надписей, над которой бьются ученые ряда стран.

Леонидзе заговорил о том, какую роль в его жизни и творчестве сыграл пейзаж родного края — эти заброшенные развалины, остатки стершихся фресок, непрочтенная надпись на незнакомом языке… Он говорил взволнованно и просто, приникнув в воспоминаниях к чистому, вечно живому, неиссякаемому роднику своей поэзии.

Нашу беседу прервали друзья Леонидзе, узнавшие о его приезде. Люди подходили один за другим, сердечно приветствуя поэта. Толпа росла, с каждой минутой становясь все живописнее. Какой-то чабан пришел с отарой овец. По древним развалинам запрыгали мальчишки. В стороне робко теснились красивые девушки с архаическими профилями и черными косами, закинутыми за спину — точно такие девичьи фигуры изображены на Критской керамике.

Люди здесь гордятся своей социалистической новью. В этнографическом музее мне показали примитивные сохи и плуги, употреблявшиеся еще в период первой мировой войны. Эти причудливо изогнутые бревна и колоды наглядно показывают, от какого каторжного труда освободила несчастных тягловых животных современная техника! На стенах — фотографии первых тракторов и колхозных домиков в восточном стиле. Здесь же я нашел и кое-что польское. Под агитационным плакатом «Первые дни русской революции» напечатан перевод «Варшавянки».

Патардзеули — родное село Леонидзе — живо напомнило мне мою польскую Нешаву. Холмы и овраги, песчаные дороги, тополя и акации. Тишина. Балки с зеленым, заросшим дном и высохшими склонами. Можжевельник и коровяк. Опрятные домики в тени грецких орехов. Георгины в палисадниках. Деревянные заборчики и не менее характерное отсутствие заборчиков. Плоская или волнистая черепица, серо-красная или почерневшая от времени. Да это же невесть как затесавшийся в Кахетию типично польский пейзаж.

И петухи поют, совсем как на берегах Вислы. И летнее небо над головой — точь-в-точь как у нас. Мне знаком даже терновник, окаймляющий поля. Только здесь он охраняет доступ к виноградникам. Я почувствовал себя настолько дома в этом пейзаже, что некоторые его непольские детали, как, например, кипарисы, начали мне казаться инородными телами, нарушающими стиль. Заскрипели колеса на песке. Родной, хорошо знакомый звук! Но вот появляется ишак, запряженный в арбу. Значит, здесь все же Кавказ! И это я являюсь инородным телом в родном селе Леонидзе.

Мы приехали сюда на одной машине. Но обедать едем уже на нескольких. Целый кортеж в честь Леонидзе! Проселочные дороги, затем выгон и широкое, каменистое русло реки с тоненькой струйкой воды. «Волга» легко соскальзывает на высохшее дно реки. Колеса стучат по камням. Скрипит крупная галька. Через минуту машина, словно танк, взбирается на противоположный берег. Располагаемся в роще. Наши спутники расстелили одеяла. Извлекли из багажников цыплят «табака», хлеб, помидоры, огурцы, красный перец, персики и бутыли с кахетинским вином. Запылали костры. На ореховых прутьях жарился шашлык.

За едой, бесчисленными тостами, песнями и бесконечными воспоминаниями мы не заметили, как тучами заволокло все небо. Пошел дождь. Сорочки намокли и прилипли к телу, но вся компания продолжала сидеть, петь песни, вспоминать былые — хорошие и плохие — времена, превозносить присутствующих и отсутствующих друзей. Когда дождь усилился, Леонидзе велел шоферу принести из машины брезент и закутал меня с головой, как непривыкшего к грузинскому климату и грузинским обычаям.

Я сижу, словно в палатке, и, смущенный своим привилегированным положением, наблюдаю, как героически мокнут остальные. Без разрешения тамады — полновластного хозяина — никто не смеет подняться. А тамада — сам Георгий Леонидзе. Кругом потемнело, сверкнула молния, прогремел гром. Дождь перешел в ливень. И вот нашелся смельчак, прервавший застолье — один из шоферов прибежал, крича, что вода в реке стремительно прибывает. Все повскакали на ноги, в один миг погрузили вещи в багажники, уселись в машины, громко хлопая дверцами. «Волги» брели по оси в мутном, бурлящем потоке, буксовали на глинистом, размякшем склоне. Наконец, с трудом взобрались наверх. Еще пять-десять минут — и мы были бы отрезаны. Проселки бесследно исчезли. Машины ехали, не разбирая дороги, по жидкому, болотному месиву.

Когда мы выбрались на шоссе, гроза уже вовсю бушевала. Молнии в клочья разрывали тьму. Машины мчались среди громовых раскатов и ослепительных вспышек. Стеклоочистители с усилием разгребали розовые и фиолетовые отсветы молний. Наконец, примчались в город. На улицах Тбилиси бурлила вода. Ущелья превратились в стремительные горные потоки. С мостов низвергались в реку подлинные водопады. Фонтаны лились с балконов и крыш. На площадях образовались озера. Вода текла, булькала, пенилась, шумела, плескалась. У гостиницы «Интурист» мы торопливо попрощались. Мог ли я думать тогда, что в последний раз пожимаю крепкую и горячую руку Леонидзе?

Осенним вечером 1955 года в Варшаве, в дружеском кругу польских и советских писателей, которым верховодил веселый балагур Георгий Леонидзе, сидел молчаливый человек с умным, чуть нервным лицом. Я был удивлен, узнав, что это Симон Чиковани. Грузин, к тому же мингрел, а во внешности нет ничего из того, что мы привыкли ассоциировать с югом и востоком. Худощавый, с продолговатым лицом, сосредоточенный, тонкий, с речью, исполненной изящной простоты. Необыкновенно чуткий и глубокий лирик, он до конца высказывался только в поэзии. А в кругу друзей был скромен, молчалив.

Автобиографическими мне кажутся начальные строфы его стихотворения «Работа»:

Настоящий поэт осторожен и скуп, Дверь к нему изнутри заперта. Он слететь не позволит безделице с губ, Не откроет не вовремя рта. Как блаженствует он, когда час молчалив! Как ему тишина дорога! Избалованный лиры прилив и отлив Он умеет вводить в берега.

В этом сдержанном, скрытном человеке жила беспредельная нежность ко всему живому. Очень характерно в этом смысле его стихотворение «Гнездо ласточки». Под карнизом, на балконе поэта ласточка свила гнездо. Между птицей, снующей вокруг балкона, и поэтом, пишущим у себя в комнате, завязывается нить внутреннего взаимопонимания.