Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 46)

Разумное водное хозяйство, от которого на Востоке всегда зависело развитие культуры, превратило город в зеленый сад. Близ столицы создан большой искусственный водоем, Тбилисское море — с прозрачной, зеленоватой гладью. Стекающие сюда воды горных речушек и источников полностью преобразили голую, каменную долину, ставшую теперь оазисом великолепной, буйной растительности. Пляжи, водный спорт, туристские домики и неисчерпаемый запас прохлады и свежести среди раскаленных скал, карликовых сосен и степного бурьяна. Не удивительно, что ритм экскаваторов, работу лопат и кирок воспели в своих стихах поэты. Польским читателям знакомо произведение Александра Кутатели «Тбилисское море»:

Озера высохшие жаждали воды, Как капли молока — грудные дети. И раскаленной пылью гневный ветер Сжигал земли увядшие плоды. Но люди, дерзкой славные отвагой, Перекопали Йори вполовину, И словно грудь с живительною влагой Ее пила Самгорская долина. И стала садом бывшая пустыня, Собрались в море бурные озера…

В прошлом веке туристы часто сравнивали Грузию с Италией, Швейцарией, Рейнским бассейном. Можно без преувеличения сказать, что сегодняшний Тбилиси — одна из самых прекрасных столиц земного шара. Он соединяет в себе красоту таких городов, как Гейдельберг, Сьенна и Париж с неуловимой прелестью Востока. Расположенный между горным хребтом и Курой, он с одной стороны террасами спускается к реке, с другой — ступенчатыми улицами карабкается вверх. Идеальной осью является проспект Шота Руставели. Нейтральность его позиции видна даже в растительности: в ритмическом порядке чередуются пальмы, магнолии, платаны, акации и различные виды хвойных деревьев. От этого проспекта одни улицы идут вверх — в тишину, прохладу горного ветерка, в строгие, спокойные краски и смолистый аромат сосен. Другие улицы легко сбегают вниз, в суету большого города, в буйную и яркую зелень, в благоухание экзотической флоры. Скверы, площади, сады полны тени и плеска фонтанов.

Мы спускаемся к Куре. Пологий берег, к которому прислонился город со стороны горы Давида, напоминает своими старинными платанами и серебристо-голубым зеркалом воды чудесные бульвары над Сеной. А другой берег Куры, вырубленный в отвесной скале, приводит на память романтические пейзажи Рейна и Некара. Словно какой-то могучий дух из восточной сказки принес из Крыма воспетую Мицкевичем в его сонете громаду Чуфут-Кале и установил ее над Курой. У сказочных духов частенько бывают геологические фантазии. А трудолюбивые и влюбленные в красоту грузины застроили края этой огромной скалы крылечками, экзотическими балконами, идиллическими беседками, висячими зарослями плюща и дикого винограда.

В центре — монументальные здания государственных учреждений. Большие гостиницы, магазины, кафе, Театр оперы и балета, филармония. Драматические театры, консерватория, музеи с сокровищами древнего искусства. Высшие учебные заведения и институты Грузинской академии наук.

Старый город во многом сохранил еще свой прежний характер. Приятное впечатление производят старинные одноэтажные дома, восточные глухие стены, крытые деревянные галерейки и балконы, белье, развешенное во дворах. Здесь все легче согласуется с описаниями путешественников прошлого.

Прихожу в Союз писателей. Здание, где он помещается, — кусок грузинской истории. Его построил винопромышленник, наживший состояние на коньяке. Он был меценатом, покровительствовал художникам, посылал молодых учиться за границу. Революция бережно отнеслась к благородным традициям. Особняк попал в хорошие руки. Деревянные панели, бронза, витражи, ковры, камин в холле. Но садик, фонтан, стихотворение на фонтане — уже Восток. Витражи в этом особняке — типичный модуляционный элемент между искусством Востока и Запада. Крестоносцы привезли их из восточных сералей в готические замки и соборы. А несколько веков спустя европейский сецессион вернул их Востоку. Не знаю, что двигало меценатом-миллионером, когда он выписывал из Лондона великолепные чучела хищных зверей — ориентализм или сецессион? Раскрытая пасть тигра и гордый и задумчивый лев кажутся в доме Союза писателей представителями восточной сказочной аллегории. Тигр, прямой, дикий, необузданный, призван пугать литературных критиков; а лев, словно наперекор политической аллегории Макиавелли, тщательно обдумывает, кого из поэтов или прозаиков ему сожрать.

В Варшаве и Москве я встречал двух выдающихся поэтов Грузии — Георгия Леонидзе и Симона Чиковани. Теперь я познакомился с поэтом Ираклием Абашидзе. Писатель всегда ассоциируется в моем представлении с каким-нибудь своим произведением. Абашидзе для меня автор стихотворения «Отец» (1939), трогательной элегии об отце, который потерял зрение, более десяти лет прожил слепым и умер, погруженный в вечную тьму:

Гор голубых, извилистых тропинок Не видел он, не мог о них жалеть. А у меня на мир глаза открыты, В стократ мне тяжелее будет смерть.

На улицах столицы множество интересных лиц. Красивые юноши. Прелестные детишки. Хорошо одетые женщины и девушки. Восток обнаруживает здесь лучшие черты древней культуры: изящество движений, необычайную выразительность глаз, сосредоточенность и глубоко лирическое восприятие жизни. Пожилые мужчины в парках и на улицах перебирают четки. Это, пожалуй, последние сибариты осязания. Живое свидетельство древних связей Кавказа с народами Востока.

На гору Давида можно подняться на фуникулере или на машине по чудесному серпантинному шоссе. Сегодня это уже не «паломничество» и не «экскурсия», а просто по современному решенная проблема транспорта. По кромке гор, огибающих полукругом долину Тбилиси, проложена автомобильная дорога. Таким образом возник фантастический балкон, нависающий над расположенным внизу амфитеатром грузинской столицы. Я затрудняюсь сказать, что меня больше потрясло: вид сверху днем или ночью. И то и другое прекрасно. Днем радуют глаз красные пятна крыш в густой зеленой оправе. Ты словно видишь старую, темно-вишневую скрипку, кинутую на мягкий плющ садов, парков, лугов и полей. По деке этого сказочного инструмента музыкальными зигзагами вьется Кура.

Как и все города юга и востока, Тбилиси начинает жить вечером. Синева экзотического неба и яркая россыпь звезд уступают место поэзии, созданной руками человека. Залитые электрическим светом деревья раскрывают незаметные днем очертания своих крон, нежный, причудливый рисунок листьев. В трубках неонов пульсируют яркие восточные арабески. Буквы грузинского алфавита — одновременно и семантический знак, и элемент орнамента. Они горят и плывут в темноте. Мерцают и сверкают. Когда стихает шум уличной толпы, начинают свой ночной концерт капеллы сверчков, рассевшиеся по всем акациям и кленам. Сверчки, играющие на центральных улицах миллионного города — явление, не отмеченное в известных мне путевых очерках о Кавказе.

Ужинаем в обществе милейшего человека и тонкого поэта Михаила Квливидзе. В Грузии застолье — не просто трапеза, а литературная беседа, которую потом вспоминаешь долгие годы. После ужина — едем на машине в горы, посмотреть ночную столицу. Зрелище поистине незабываемое. Еще одно искусственное море — тбилисское море огней. Петли прирученных молний. Возвышенная геометрия нескончаемого мерцания. Вытянутые в тончайшую нить линии лампочек. Дрожащая алмазная пыль.

Мы смотрели, молча наклонившись над сияющей пропастью тбилисской ночи. И мне вспомнилось стихотворение нашего друга — «Ушба»:

Спит улица твоя, и город твой, За день намаявшись, затих, забылся Сном беспокойным, чутким, как охотник, Припав щекой к подножию Мтацминды. А с высоты на все — и на тебя, И улицу твою, и этот город, На горные дороги и вокзалы, На рощи, перелески, тополя, Посаженные кем-то вдоль дороги, Взирает небо, — и оно огромно, Как грусть моя, — и все на свете видит, Но ни о чем не помнит, потому Не знает, что такое время, старость…

Два воспоминания

Георгий Леонидзе и Симон Чиковани покоятся на склоне горы св. Давида в Тбилиси. Святая гора, то есть Мтацминда — место захоронения заслуженных сынов Грузии.

Обе могилы напоминают чем-то могилу Льва Толстого в Ясной Поляне. Могила Леонидзе огорожена простыми камнями. Вся покрыта серебристо-серой растительностью. В одном углу — несколько голубых цветков, похожих на наши незабудки. В другом — каменная глыба, отполированная с одной стороны. На ней — факсимиле подписи поэта. И ничего больше. По этой хорошо мне знакомой подписи я, не зная грузинского языка, легко нашел бы могилу друга. Последний автограф Георгия начертан, увы, в надгробном базальте. Как эпитафия. В двух оставшихся углах цветут розы и шафран. Над головой поэта — деревце. По его стволу вьется плющ. Обвисает и дрожит над пропастью. Зыбкий мостик, перекинутый над городом к небесам поэзии.

Могила Чиковани заключена в широкую рамку из рыжеватых горных растений. Посередке — низенькая светлая трава. Это временно. Позже, дома, сын поэта показал мне проект будущего надгробия. Гранитная плита, пересеченная наискось полосой светлой травы, а на этой зеленой дорожке гранатовое дерево — старинный элемент кавказского орнамента. Чиковани очень любил гранаты, часто упоминал их в своих стихах.

Два лучших поэта современной Грузии умерли неожиданно, вскоре друг после друга, наполнив скорбью сердца друзей и почитателей их таланта. В их внезапной смерти было что-то роковое. Ужасающее насилие смерти над песней.