Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 42)

— Да вот решила вас разыскать. Мы давно слышали, что вы живете где-то здесь, в Сибири, но никто даже приблизительно не знал, в каком месте.

— Какая у тебя чудна́я речь, Ганна. Сейчас все, что ли, в Польше так говорят?

В шесть утра нас разбудил мотоцикл. Приехал председатель колхоза, бурят, и стал упрекать Петраса, что тот не сообщил ему о приезде делегации.

— Он просто не успел, — вмешалась я в разговор.

— Но он хоть встретил вас так, как положено встречать иностранную делегацию?

— Разумеется. Даже лучше.

Председатель немного успокоился, и я попросила его рассказать о колхозе.

— Не сейчас, — ответил он решительно. — Сперва позвоню в райком, скажу, что приехали иностранные гости, потом соберу актив — бригадиров, лучших трактористов, лучших доярок, чтобы вы могли побеседовать с людьми. А потом устроим обед в вашу честь.

— Не надо обеда, я себя неважно чувствую…

— Все равно. Никто вас насильно кормить не будет. Но когда приезжают гости, мы устраиваем обед. Таков порядок…

Председатель сел на мотоцикл и помчался звонить в райком.

В ожидании встречи с активом я гуляла по Вершине. В деревне сто дворов. В каждом пятеро-шестеро детей и двое-трое взрослых, итого около восьмисот человек.

Фамилии: Петрас, Петжик, Масленг, Новак, Недбала, Янушек, Поспех, Войцик, Фигура, Викторовский, Каня, Корчак, Кустош, Лыда, Митренга.

Имена детей: Кароля, Хеля, Марыся, Франя, Янек, Фелек, Павел, Валек, Антек.

Имена у собак тоже польские. Чаще всего Бурек. Потому что в польском букваре был стишок: «Этот Бурек, пес лохматый, караулит наши хаты». Про кошек в букваре не говорилось, поэтому кошачьи имена русифицированы. Преобладает Васька.

Среди живущих ныне жителей деревни в Польше родились лишь пятеро. Из них один только помнит Польшу, остальные приехали в Вершину маленькими детьми.

Приехали они в 1910 году в период Столыпинской реформы, предоставлявшей льготы крестьянам, согласным переселиться в Сибирь.

Туда потянулись крестьяне из бедных, перенаселенных деревень России, Белоруссии, Украины и… Польши. Из Краковской и Келецкой губерний, из Силезского угольного бассейна поехали вначале несколько мужиков поглядеть — что за Сибирь такая. Вернулись, рассказали: лес так близко, что если свалить сосну, она летит прямо в печку. И дают ее даром. Люди соблазнились. Собрали свои пожитки и двинулись в путь. Приехали, получили землю, лес. Выменяли у бурятов портки на топоры. Этими топорами рубили лес, ставили дома. И остались в Вершине навсегда. Уже шестьдесят с лишним лет живут в Сибири. За это время к ним никто из Польши не приезжал. Польских газет они не выписывают, потому что их трудно читать. Учитель польского языка у них был до 1929 года. До 1941-го был ксендз. Рождество и пасху они справляют по католическому календарю.

Отношения с русскими у поляков в Вершине — прекрасные. Русские дети в колхозе бойко разговаривают по-польски, а Колька Даниленко играет на гармошке «Чие то полюсе не оране, моего Ясенька занедбане»[14] и «Девчино ты моя, улюбиона, дай бузи, дай бузи, бендешь збавиона»[15].

Говорят вершинцы на диалекте, усеянном руссицизмами, но не сознают этого. Только учительница, преподающая в русской школе, смутно догадывается, что ее речь далека от польского литературного языка. Она забрасывает меня вопросами: как правильно сказать то? А это? А это?..

Люди в Вершине читают о Польше в советских газетах и знают, конечно, что там многое изменилось. Но не могут себе этого представить. У них перед глазами та страна, о которой вспоминали и рассказывали родители. Польша 1910 года. Польша нищих, отсталых деревушек. Наверное, поэтому они говорят мне странные вещи. Например: оставайся, Ганна, до завтра, трактор посмотришь. Или: а у вас там люди ходят босиком? Ведь наши матери ходили босиком, говорили, что нельзя туфли трепать каждый день. Я объясняю: теперь в Польше у всех есть обувь. — Ну да, ясно…

Живут зажиточно. У каждой семьи участок 0,60 га, как предусмотрено уставом артели. Но на этом клочке земли помещается все, что нужно: дом, сарай, коровник, свиной хлев, курятник, сад, огород, теплица, ульи… Поскольку кругом тайга и за лес по-прежнему платить не надо, все строят из дерева. И отапливаются дровами. Все хозяйство разгорожено заборчиками — отдельно пасека, теплица, сад… Это создает ощущение уюта и порядка. Дома-пятистенки. Посреди одной из комнат стоит огромная русская печь. А летом готовят в саду, в летней кухне. Всюду — в избах и на участках — очень чисто. У Петраса две коровы, две телки, один бычок, две свиньи, утки, гуси, индейки, 25 кур. То же самое у соседей. Продукты никто не покупает. Даже хлеб пекут сами. Мясо солят, вялят, замораживают. Едят его каждый день и продают немного. Кроме того, продают картошку, овощи, фрукты. Одних помидоров снимают по 100 кг в каждой теплице. И выручают от продажи по 500—600 рублей в год. По трудодням каждый колхозник получает в месяц в среднем 120—140 рублей и, в сущности, на жизнь почти их не тратит.

Вершиняне говорят, что им никогда еще не жилось так хорошо, как в последние лет десять. Был бы только мир и силы трудиться…

Работу они любят. Руководство колхоза не может ими нахвалиться. В многонациональном колхозе «Дружба» — четыре бригады: русская, украинская, бурятская и польская. Польская занимает первое места по району. Полеводы бригады снимают по 36 центнеров пшеницы с гектара (средний урожай зерновых в колхозе — 14 центнеров).

В колхозе и на своих участках они работают не покладая рук, но им и воздается. Именно в польской деревне больше всего телевизоров, мотоциклов, стиральных машин.

К работе в хозяйстве они привлекают всех членов семьи. В том числе и детей.

В привезенных с родины представлениях их родителей котировалось два вида карьеры: ксендза и учителя. Ксендзом теперь стать трудно, остается вторая возможность, и, должно быть, поэтому те, кто все же идут учиться, в большинстве поступают в педагогические институты.

Буряты, которых много в здешних краях, едут в город на учебу значительно охотнее, чем поляки. В результате, как более образованные, они занимают почти все руководящие должности: буряты тут председатель колхоза, зоотехник, главврач, экономист, директор школы. В местной школе два учителя поляка, три русских и десять бурятов. Увы, поляки в Вершине в этом смысле лишены всякого тщеславия. По их мнению, на учебу стремятся те, кому просто неохота работать.

Учительница местной школы, Наталия Янашек, старается привить польским детям вкус к учебе, тем более, что они очень способны. Но пока это ей не слишком удается. Несколько дней назад на заседании сельсовета снова обсуждали несколько семейств из Вершины, которые не посылают детей в школу.

Учительница понимает, конечно, что в скором времени положение изменится. Телевизоры (их количество в деревне непрерывно растет), влияние города, развитие цивилизации сделают свое. И у детей, которые теперь подрастают в Вершине, жизненные идеалы другие, чем у их отцов… Но хотелось бы, чтобы этот процесс совершался быстрее.

Между тем наступил вечер. Председатель колхоза вернулся из райкома. Говорил, что уже предупредил лучших механизаторов — того, кто в восемь дней засеял 830 га пшеницы, того, кто посеял кукурузу на 200 га, и передовых доярок, и лучших работниц птицефермы. Теперь можно садиться за стол.

Столы накрыли в саду у Петжиков. Сад прекрасный, большой, отделенный забором от остального участка. Рядом летняя кухня — женщины готовят там угощение. Расставляют на столах яйца, сыр, цыплят, грибы, мясо, компот, маринованные фрукты — все собственного изготовления, только что вынесенное из погребов.

Рассаживаемся. Я, как гостья, на почетном месте, между председателем колхоза и председателем сельского Совета (поляком по фамилии Масленг), напротив бригадир Петжик. Председатель колхоза дает знак председателю сельсовета, Масленг встает и объявляет:

— Для приветствия делегации польских корреспондентов во главе с Ганной Кралль слово предоставляется товарищу Петжику…

Бригадир Петжик рассказывает о них, о сибирских поляках. Так они себя называют. Рассказывает об их родине — Советском Союзе. У них только одна эта родина — советская, сибирская. Свою речь Петжик заканчивает словами:

— Мы живем здесь уже 60 лет, и наши дети разговаривают по-польски. А если еще через 60 лет сюда приедет другой корреспондент, то дети, которых он здесь увидит, тоже будут разговаривать по-польски.

Я отвечаю на вопрос, что произвело на меня в Вершине наибольшее впечатление: то, что между приусадебными участками нет меж. И что дети ночью, сквозь сон, говорят по-польски.

Они знают, что такое межа, но не понимают, почему ее отсутствие производит такое впечатление. Мой вопрос о спорах из-за межи им и вовсе непонятен. И я не объясняю. Зачем?

— Нашего сибирского поляка здесь никто никогда не обидел. Ни русский, ни бурят, ни украинец, — снова заговорил бригадир. — А связывает нас все, что мы пережили вместе. И сорок первый год, когда мы в составе сибирской дивизии дрались за Москву. И сорок четвертый год, когда мы все голодали и питались корешками. А теперь нас связывает то, что все мы живем так хорошо, в мире и достатке.

К нашему столу подошла низенькая старая бурятка. Все немедленно потеснились, освободили ей место. Быстро принесли прибор.