Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 35)
Мы заканчиваем обход и выходим на двор, где расположены гигантские нефтяные резервуары. В них стекается нефть из самых различных мест добычи.
— Какова вместимость резервуаров?
— Первых — десять тысяч тонн, последующих — двадцать. Мы уже собрали достаточно информации, и нам пора уезжать.
Мы прощаемся и с Анатолием Алексеевичем Морозовым. Улыбаясь и немного сжав губы, он жмет нам руки.
— Пожалуйста, не пишите о Сибири экзотично…
Вот о чем он просит нас на прощание.
Сегодня на вечер у нас запланирована встреча с южноафриканским писателем Алексом Ла Гумой, который тоже путешествует по Сибири. Ла Гума пользуется всемирной известностью не только как писатель, но и как борец-революционер. Сейчас он живет в Лондоне, ибо расистский режим, царящий в его стране, заставил его стать политэмигрантом.
Во время обеда я окончательно сбит с толку нашим «гидом» Валентином.
Много дней путешествуем с ним, и всегда мне казалось, что он скуп на слова; теперь же передо мной красноречивый, общительный Валентин с добрым чувством юмора. Приходится упрекнуть его:
— Валентин Григорьевич, как же это вы скрывали от нас до последнего момента, какой вы экспансивный, прямо-таки искрящийся юмором?
Валентин Григорьевич поглаживает лысину и с особым блеском в своих небольших глазах охотника лукаво говорит мне:
— Мой дорогой друг, у нас в Сибири говорят, что прежде чем подружиться, надо пуд соли вместе съесть. Что же вы хотите? Я сибиряк до мозга костей!
Более прекрасного доказательства дружбы я до сих пор не встречал в жизни; отныне и впредь, до самого возвращения в Москву, хотя и не съев пуд соли, как этого требуют сибирские ортодоксы, мы продолжим наше путешествие в обществе этого второго Валентина Григорьевича, лишь внешне сходного с тем, с которым нас познакомили в Тюмени.
Около шести вечера мы встречаемся с Алексом Ла Гумой в нашем маленьком отеле. С ним приходят товарищи из райкома, сотрудники местного телевидения. Вместе мы совершаем последнюю поездку по городу, население которого, по словам наших сопровождающих, растет по 15 000 человек в год.
…Кончается поездка по городу, и мы начинаем прогулку по Оби. На этот раз у нас большой корабль, и это позволяет нашим «хозяевам» приготовить сюрприз, особенно приятный для Ла Гумы, который не успел пообедать. На корабле есть небольшой ресторан и там проходит наш прощальный ужин. Там же Ла Гума поет нам не только свои родные песни, но и революционные кубинские. А затем он говорит: «На Кубе негры и белые, ставшие братьями, строят новое общество; на моей родине и негр и индус стонут под игом белого расистского меньшинства…»
А наш корабль все плывет и плывет по Оби.
Слова Ла Гумы напоминают мне книгу исследователя Арктики Мелвилла «В дельте Лены», где он описывает ту самую реку, по которой мы плывем, и попадавшиеся на ней суда, перевозившие ссыльных «…в железных клетках, стоящих повсюду, от кубрика до палубы, что делает эти корабли похожими на зверинцы». Да, так вертелось колесо истории, колесо, но не мотор. Мотор истории — это человек. Со времени патетического описания Мелвилла прошло сто лет. Не на корабле, заставленном клетками, путешествуем мы сегодня, мы плывем под красным флагом, вьющемся над кормой нашего корабля. И сопровождают нас сегодня не озверевшие царские стражи, а люди, товарищи, преобразующие лик Сибири. Вчерашние мечты стали действительностью. И мы вместе с Ла Гумой поднимаем тост за то, чтобы наша сегодняшняя действительность завтра стала действительностью его родины.
На рассвете мы возвращаемся в гостиницу.
А завтра нужно лететь в Тюмень и там пересаживаться на самолет на Москву.
Перед сном я выхожу на балкон. Сегодня за ужином кто-то вспомнил об Александре Радищеве, жившим во времена Екатерины Второй, которого царица довела до самоубийства. Книгу Радищева она сочла более подрывной, чем само вооруженное восстание. А Радищев писал о том, что благодаря своим природным богатствам Сибирь будет играть выдающуюся роль в мире.
Вот она передо мной, эта величественная Сибирь, чье могущество предугадал Радищев. Спят люди, которые строят ее. Я вижу, как силуэты новых домов поднимаются над вершинами сосен. Стоит белая ночь. Мне хочется хорошенько запечатлеть в памяти это последнее видение Нижневартовска. И я вспоминаю слова Анатолия: «Пожалуйста, не пишите о Сибири экзотично». И я понимаю, насколько они справедливы: как и все легендарные люди, сибиряки хотят жить в реальной действительности, крепко стоять на земле.
Перевод с испанского
МОНГОЛЬСКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА
Лодонгин Тудэв
НАЧАЛО ПУТИ
В дороге
Бескрайняя степь окутана прозрачной легкой дымкой. Далеко вдали маячит каемка синих гор. Посередине степи на расстоянии нескольких бэри[8] вьется в воздухе узкая полоска красноватой ныли. Шлейф этот волочится за темной точкой, которая стремительно движется по горам. По внезапному блеску догадываешься, что это — автомашина. Машины здесь всегда несутся на большой скорости, даже если они идут с тяжелым грузом.
В один летний день по направлению к синей горной гряде стремительно несся «газик». Позади шофера сидел узкобородый крепкий молодой человек в светлой рубашке и пестром галстуке. Рядом с ним — юноша с решительным подбородком, темно-каштановыми волосами и короткой стрижкой. Когда стрелка спидометра начинала стремительно уходить вверх, водитель оглядывался к пассажирам и подмигивал им с важным видом. У всех троих, несколько суток колесивших по степи, как говорится, стремя в стремя, биографии были коротенькие, а точнее — только начинались.
У светловолосого на лацкане старенького пиджачка сиял треугольный значок. А в кармане под ним был спрятан диплом в новеньких, пахнущих краской, корочках. Когда машину, случалось, сильно встряхивало, диплом ударял своего владельца в грудь, словно напоминая: «Я здесь, хозяин, не беспокойся». А тот невольно прижимал его к себе рукой, свидетельство о том, что обладатель его учился в Москве и окончил геолого-разведочный институт.
Имя молодого специалиста — Захан. Родители его живут в далеком Баян-Ульгийском аймаке[9], они скотоводы.
На родину Захан вернулся после окончания института совсем недавно, ехал в простом, не международном вагоне, что обошлось ему гораздо дешевле, сэкономленные средства помогли ему провести счастливый месяц под родительским кровом. Потом он приехал в Улан-Батор. Оказалось, однако, что его сокурсники, кончившие институт вместе с ним, уже получили назначения — всех их оставили в городе. Для Захана места там не осталось.
— Поезжай в Бугантай. Там — крупный центр золотодобычи. Не только для одного казахского парня, для тысячи молодцов, как ты, там место сыщется, — бодро заявил начальник отдела кадров.
Когда же Захан прибыл в Бугантай, то оказалось, что мест, может бы, и хватило для тысячи молодцов, как он, только вот ему самому делать там нечего.
— Что они в министерстве думают? — сердито сказали ему в управлении прииском. — У нас все штаты инженеров давно укомплектованы.
Таким образом, молодой человек, только-только начинающий свой путь, очутился перед трудным вопросом: что ему делать дальше? Его товарищи давно работали и регулярно получали зарплату. А у Захана — ни работы, ни зарплаты. Невольно призадумаешься! Стоило так спешить, чтобы слоняться без дела?
Пригорюнившись, он сидел на ступеньках конторы, размышляя, куда податься. Ему припомнилось, как совсем недавно, за день до его отъезда в Бугантай, славно провел время в обществе товарищей: они посидели в кафе «Улан-Батор».
У его приятелей был довольный вид. Еще бы! Они взахлеб рассказывали о своей работе и вытаскивали новенькие бумажники, доставали деньги, заработанные впервые. Шутили, как всегда.
— Ну, Захан, что ты будешь есть? Хотя дело известное — до свинины ты не охотник!
— В худон[10] едешь, Захан, тебе не позавидуешь, но поздравить тебя можно. Это надо отметить «конем и яком», — сказал кто-то, — и обратился к официантке: — Нам, пожалуйста, коньячку.
— Сколько граммов?
— Бутылочку.
— И пять бутылок пильзенского пива! — поддержали его остальные.
Захан принял участие в общем веселье, но в душе осталось, словно заноза: «Тебе не позавидуешь».
После кафе все направились ночевать к одному из приятелей. По двое-трое кое-как устроились на кроватях. Тогда кто-то, уже в темноте, громко сказал:
— А пожалуй, наш Захан в большом выигрыше. Ему одному выпала судьба стать настоящим геологом. Мы что! Будем сидеть в городе и со временем превратимся в обыкновенных служащих. Где она, романтика геологической службы? От нее останутся одни воспоминания.
Эти слова вспомнились Захану, и на душе несколько потеплело. Пусть его не взяли работать на прииск, но не может же быть, чтобы геологи были не нужны! Вместе с тем он не мог удержаться, чтобы не подумать с иронией: в выигрыше он, видите ли! Пока у него нет никакой работы, даже самой завалящей. Внезапная обида охватила его. Но тут он услышал мужской голос:
— Скажите, не вы ли будете вновь прибывший горный инженер?
Захан с удивлением поднял голову. Перед ним стоял симпатичный человек, явно русский, судя по складу лица и очень светлым волосам. Кожа его побагровела — очевидно, от долгого пребывания на открытом солнце.