Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 33)
— Тридцать пять.
— А средний возраст работающих на ТЭЦ?
— Мы исключение в Сургутском районе. Из-за высокого уровня технической оснащенности и необходимости привлекать специалистов у нас средний возраст выше, чем на остальных предприятиях: тридцать лет.
Мы входим в один из залов, где управление полностью автоматизировано. Полностью автоматизированы и почти все рабочие процессы тепловой электростанции. И вот когда пройдешь по цехам и отсекам станции, постепенно начинаешь думать, что существует совершенно точное соответствие между внешним пейзажем и этим внутренним, который создан человеком. Я бы сказал, что у станции совершенно «сибирские» размеры: гигантские, пустынные залы — совсем как степь или тайга. Делюсь этим соображением с Губачевым.
— Да. Но и продукция ТЭЦ тоже «сибирская»…
Перед тем как распрощаться, Тамара, наша переводчица, просит, чтобы ей дали немного воды, и Губачев приглашает нас пройти к «источнику молодости».
— У нас тут есть то, что Понсе де Леон искал во Флориде…
Нас проводят к совершенно ледяному источнику минеральной воды. Пьем ее с удовольствием, не столько потому, что думаем, будто своей молодостью, отраженной в среднем возрасте его жителей, Сургут обязан чуду источника, сколько потому, что совершенно замучились не от сибирской, а, уж скорее, кубинской жары.
На следующий день минеральная вода служит темой нашей беседы с Евгенией Ивановной Калентиевой, заслуженной учительницей РСФСР, занимающей пост секретаря по вопросам идеологии Сургутского райкома партии. Евгения Ивановна заходит к нам в гостиницу и благодарит нас за приезд в Сургут: мы — первые кубинцы, приехавшие в этот город. Мы говорим о Кубе, о Фиделе Кастро, о революции.
А затем Евгения Ивановна рассказывает о Сургуте и делает это так, словно повествует о своих собственных домашних делах, с такой же любовью, волнением и заботой.
— Сургут — центр развития северной части Сибири, поэтому так важна железная дорога, соединяющая нас с Центральной Россией.
Потом она приводит данные, демонстрирующие развитие района, или спрашивает, видели ли мы работы по расширению аэропорта — «он стал уже слишком мал», — или хватило ли у нас времени посетить новый порт, или, наконец, просто, как нам понравилась гостиница, где нас разместили. Вдруг глаза ее загораются радостью:
— Вчера нам передали санаторий! Вы его не видели? Как же так? Это же очень важно для здоровья наших трудящиеся. Мы долго за него боролись. А сейчас хотим, чтобы у нас была собственная минеральная вода. До сих пор ее приходилось привозить из Тюмени. Но уверяю вас, скоро в Сургуте будет своя вода…
И она произносит эти слова с такой убежденностью, что у нас не остается ни малейшего сомнения: действительно, все будет так, как она утверждает.
Свои слова Евгения Ивановна сопровождает грациозными, почти утонченными жестами, но даже не грациозность, изящество производит на нас сейчас самое большое впечатление — мы буквально заражаемся ее уверенностью и энтузиазмом.
Беседа переходит на развитие культуры в районе. Для Евгении Ивановны совершенно ясно, что само промышленное развитие уже означает поднятие культурного уровня. За последние годы в Сургуте возникло много техникумов. Недавно создан Промышленно-технический институт — филиал тюменского. Евгения Ивановна замолкает на минуту и смотрит на нас своими небольшими искрящимися глазами:
— Вы, конечно, видели наш музыкальный техникум…
Мы отвечаем, что да, видели снаружи это современное здание, но внутрь не заходили.
— В следующий раз, когда приедете в Сургут, подготовим для вас более полную программу. — И прежде чем отвечаем, прибавляет: — Сургут — узловой центр развития района. Вам уже говорили, что это — город будущего. Думаю, так и есть. Мы много работали, но сделать нужно еще больше. Мы ведь только начинаем; все эти преобразования — результат человеческой воли, и они должны служить счастью людей, а это возможно лишь в том случае, если после удовлетворения материальных потребностей, будет достигнут соответствующий культурный уровень. Поэтому для нас, для партии, такое большое значение имеет культурный фронт.
Беседа наша подходит к концу. Евгении Ивановне пора на работу, а нам — складывать чемоданы. Мы прощаемся с этой прекрасной женщиной, которая желает нам доброго пути в соседний Нижневартовск.
С трапа прощаемся с нашими сургутскими друзьями и, в том числе с фотографом из газеты, принесшим нам фотографии, сделанные за время поездки; на одной из них по-испански написано: «Viva Cuba».
Еще несколько минут — и мы уже в воздухе.
Повторяется тот же самый пейзаж. Только теперь там и тут на протяжении всего пути словно некую константу мы встречаем огромные языки пламени, напоминающие отсюда, из самолета, огоньки зажженных спичек. Это недавно пробуренные нефтяные скважины. После того как бурение закончено, из скважины вырывается вместе с водой натуральный газ. И вот мы видим, как он горит там, внизу, среди болот и тайги.
— Это уже устаревший метод. Теперь газ из новых скважин мы используем тоже.
Говорит это Анатолий Алексеевич Морозов, заведующий отделом информации нефтяных предприятий Нижневартовска, который встречает нас в городе.
— Как устаревший? Ведь эти скважины даже еще и не эксплуатируются.
Анатолий улыбается:
— Устаревший, если сравнить его с тем, который мы применяем теперь. Мы используем самую новейшую технику при бурении и добыче. В известной степени наш район — экспериментальный.
Анатолию Алексеевичу, как он сказал, лет тридцать пять, но выглядит он гораздо моложе. Одет в элегантный костюм, говорит немного сквозь зубы; он энергичен, подвижен и всегда готов пошутить. И вот из-за этого его юношеского характера мы, едва познакомившись, уже начинаем обращаться с ним как со старинным другом. По дороге в гостиницу, еще в автобусе, он кратко рассказывает нам, как Нижневартовск совершил скачок от деревни к городу.
В 1965 году там, где теперь «старый поселок», была небольшая рыбацкая деревушка; каждый год она из-за капризов реки, из-за разливов перебиралась с одного берега Оби на другой.
— Я-то сам этого не видел, — поясняет Анатолий Морозов, — я приехал сюда в августе 1971 года.
В нефтяной промышленности Морозов работает пятнадцать лет. В 1961 году он в качестве специалиста по нефтедобыче начал работать на Мангышлаке, на Каспийском море, и оттуда, как и многие молодые, следуя призыву ехать в Сибирь, перебрался с женой в Нижневартовск.
— Будто из огня да прямо во льды: от 50 градусов выше нуля — в 50 градусов ниже нуля. Но не это меня поразило больше всего. Гораздо сильнее оказалось впечатление от преобразований. Мангышлак рос быстро, но то, что я увидел здесь, ни с чем не сравнимо. За десять лет маленький рыбацкий поселок стал городом с почти семидесятитысячным населением.
Мы пересекаем широкий проспект, и Морозов показывает нам на группу зданий:
— В 1965 году мы ходили сюда за грибами и ягодами. Тогда тут рос густой лес…
И чтобы показать, какой же была жизнь в те времена, Анатолий Алексеевич рассказывает интересную историю. По приезде они с женой поселились в землянке у друзей. Однажды днем, после дождя, оказалось, что нужно купить продукты. Один из товарищей решился пойти в лавку, но через полчаса вернулся, весь перепачканный грязью и, что еще хуже, так и не смог пройти двести метров по болоту, отделяющему магазин от землянки. Один из гостей, крепкий сибиряк, взял меховую шубу и вышел на улицу. Почти час ему потребовалось, чтобы добраться до магазина, но в конце концов он вернулся с продуктами и даже бутылкой водки. Он использовал свою шубу, как мост. Теперь она была совершенно испорчена. Он стлал ее по грязи, переходил по ней и снова расстилал. Сэр Уолтер Релейт известен, в частности, и тем, что бросил свой плащ под ноги английской королевы, чтобы она перешла маленькую лужицу, не замочив туфелек. Сибирское гостеприимство потребовало от этого простого нефтяника жеста, во много раз превосходящего деликатность английского аристократа. Но главное — эта история наглядно показывает, какими же были места, по которым мы сейчас проезжаем на автомобиле, а по обеим сторонам мелькают современные дома.
Огибая прекрасный детский парк, заросший огромными соснами, мы приезжаем в гостиницу, в точности похожую на сургутскую и с таким же хорошим обслуживанием.
Мы ужинаем, немного болтаем, все не решаясь взять, наконец, интервью у Валентина, он, похоже, так же устал, как и мы, и, наконец, единодушно решаем идти спать.
На следующее утро пораньше выезжаем в Самотлор, где находятся залежи нефти. По дороге Анатолий нам говорит, что Самотлор на языке ханты означает «Мертвое озеро».
Мы едем по типичному для этих мест шоссе из бетонных плит. Я спрашиваю у Анатолия, какое расстояние отделяет нас от «Мертвого озера».
— Самотлор расположен в 29 километрах от Нижневартовска. Еще минут двадцать… теперь…
Думаю, что в этом «теперь» и зарыта собака и поэтому спрашиваю еще раз:
— А прежде?
Анатолий пожимает плечами и рассказывает мне о своей первой поездке в Самотлор, когда там еще только готовились к добыче нефти.
В ту пору в Нижневартовске не было шоссейных дорог, и машины ходили только по так называемой «лежневой дороге». Болотную гать мостили связанными в виде плотов бревнами, а сверху засыпали песком. Но и она не вела в Самотлор. Поэтому Анатолию с товарищем пришлось пробираться по двадцатидевятикилометровому болоту. К счастью, у них был трактор, тащивший за собой сани с вещами. Порой и трактор и тракторист тонули в трясине, а порой и сани с седоками. И вот в таких условиях они терпеливо пересекли болота и добрались, наконец, до Самотлора со скоростью один километр в день. Как раз на двадцать девятый день после выезда из Нижневартовска!