Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 29)

Мы зашли в отдел, где продавалось детское белье. Эта секция, как, впрочем, и все остальные в ГУМе, да и в любом московском магазине, была переполнена до отказа. И вот из людской пучины возник вдруг похожий на птичий писк детский голосок:

— Мамочка, бросим это. Пойдем лучше в музей.

Я сделал много наблюдений над тем, как советского ребенка с детства учат уважать и ценить творчество. И думаю, даже самый рассеянный турист, посещающий СССР, увезет с собою немало фактов, подтверждающих мою мысль. Нет ни одного концертного, выставочного, театрального, оперного зала, который не был бы переполнен. Нет ни одного музея, куда бы не рвалась публика; и среди этой толпы посетителей дети, будь то школьная экскурсия во главе с пионервожатым или, что чаще, просто пришедшие в музей со своими родителями, составляют мощное ядро.

В Ленинграде мы ждали своей очереди в Пушкинскую квартиру на Мойке. На дворике играли ребята. Но игра длилась ровно до того момента, пока не открылась дверь музея и мать не позвала их. Едва приблизившись к порогу, эта пара молоденьких «щенков» превратилась во внимательных человечков, готовых выслушать все, что им расскажут; они стали настоящими наблюдателями с острым взглядом, штурмующими свою мать вопросами, которые задавались уважительным тоном и тихими, едва слышными голосами.

Не меньше поразился я, придя в Эрмитаж, где встретил двух мальчишек лет восьми-десяти, которые сами покупали билеты, а потом торжественно вошли в прославленный музей. Последнее, что я видел, — это, как они, решительно, словно старые специалисты, проследовали в залы Древнего Египта, дабы, разумеется, насладиться созерцанием мумий.

И эта любовь к работе художников, деятелей культуры, это преклонение перед ней свойственны не только Москве, Ленинграду или Киеву. Здесь, в Западной Сибири, мы ежеминутно также ощущали ее.

Миша везет нас в какое-то место, которое, разумеется, ему знакомо, но не говорит ни слова. Радио его машины настроено на волну, по которой передают классическую музыку Хачатуряна. Я пользуюсь этим моментом, чтобы задать Мише несколько вопросов личного характера. Он отвечает:

— Вот уже пятнадцать лет я работаю шофером: девять на телевизионном «рафике» и шесть последних на этой «Волге». Мы даже вместе уходим в отпуск: мой шеф, «Волга» и я.

Я хочу знать, что он думает о последних десяти годах жизни города. В глазах его зажигаются искорки.

— Резкая и большая перемена. Я ведь уже рассказывал вам, что там, где теперь ваша гостиница, ничего не было; заново выросли целые кварталы. Старых домов почти совсем не осталось. Население увеличилось вдвое. Культурная жизнь тоже на подъеме. У нас здесь много школ и институтов, ну и, конечно, университет. За последние годы построили несколько заводов.

Поздно вечером я ложусь спать, пытаясь воссоздать в уме невозможное: образ Тюмени, такой, какой она была десять лет назад. Какими же были они — эти «Ворота Сибири», как издревле называли почтенную Тюмень, насчитывающую около 400 лет и являющуюся одним из самых старых сибирских поселений? Какой она была еще десять лет назад, эта Тюмень — место ссылки революционеров в царскую эпоху, входная дверь для тех несчастных, которым предстояло следовать в еще более далекий Тобольск? Сначала я помещаю ее в пространство среди самых близких ей городов: Свердловск от нее за 400 километров, Омск — 750, Сургут — более 800 — это почти длина всего острова Куба. Потом я стараюсь представить себе, как бы выглядел город, если отбросить мысленно все кварталы новостроек: но и само воображение отказывается принять участие в этой игре. Засыпая, я все еще пытаюсь вызвать в уме облик деревянного города, где то тут, то там встает какая-нибудь из этих красивых изб, о которых мир столько знает из литературы. Они действительно прекрасны — эти крепко сбитые бревенчатые дома, предназначенные противостоять натиску природы, сочетающие прочность с утонченной красотой. Я почему-то думаю, что есть нечто от чарующей души русской женщины в этих постройках; именно от женщины идет гармоничная созвучность их частей, пышный орнамент на гребнях крыш, водосточных желобах, оконных ставнях и рамах, полностью преобразовавший внешний облик этих средневековых крепостей.

А вот Мише не нравятся избы. Ему нравится музыка, архитектура, но не нравятся избы. И думаю, он совершенно прав. Был бы я на его месте, меня бы тоже радовало, как постепенно исчезают у меня из-под носа символы старой феодальной России и встают новые дома, в которых живет современный рабочий. Жизнь — не музей, хотя музеи и составляют важную часть жизни.

Я гашу свет и пытаюсь заснуть. Но отрывки из сегодняшних бесед все приходят и приходят мне на память. Вспоминаю, как Миша сказал мне одну вещь, а я как-то не совсем понял его:

— Я зарабатываю сейчас 180 рублей и моя жена 160. Мы живем в двухкомнатной отдельной квартире. До того как начать работать на телевидении, я, когда был еще молодым, зарабатывал в Сургуте 500—600 рублей, водя грузовики…

И вот эти слова вертятся в голове и гонят сон. И наверное, я бы никогда этого так и не понял, если бы на следующее утро мы не отправились в Сургут и Нижневартовск.

В аэропорт мы приехали вовремя, но из-за небольшой задержки с моей стороны чуть-чуть не опоздали на самолет, хотя, говоря откровенно, я бы не расстроился. Аэропорт в Тюмени большой, гораздо больше, чем нужно для этого города и его населения; и хотя все аэропорты мира похожи друг на друга, я немедленно принялся обходить его. Очень скоро я наткнулся на плотную группу молодых парней, сладко спавших прямо на полу среди чемоданов, тюков и многочисленных гитар.

— Они из бригады… — ответил кто-то на мой вопрос, и из-за этого ответа мы чуть-чуть не опоздали на самолет.

Пристаю к одному из них с расспросами: да, строительная бригада, сформирована из учащихся высших учебных заведений и техникумов. Для нее отбирали лучших студентов из самых различных учебных центров всех республик СССР, им предлагают здесь работу, так или иначе связанную с избранной специальностью. Договоры заключались в течение учебного года, так что к началу каникул все бригады уже сформированы и готовы отправиться к месту назначения. Разумеется, бригады направляют прежде всего в те места, где остро ощущается нехватка рабочей силы. Сейчас большинство работает в Сибири. Я спрашиваю, куда же направляются они, мне отвечают кратко: «В Сургут!»

Дальше разговаривать невозможно, прибегает Валентин Григорьевич и говорит, что уже давно объявили посадку. Мы выбегаем из дверей и… не находим пассажиров, которые, разумеется, уже давно на борту. Самое худшее — это то, что все огромное взлетное поле забито самыми разными самолетами. И без особой проницательности можно понять, что совершенно невозможно найти наш самолет. Однако еще раз вступает в действие женская энергия: супруга Валентина, которая летит вместе с нами до Сургута, убеждает шофера одного из автобусов, обслуживающих аэродром, помочь нам найти наш АН-24. И вот начинается моторизованная скоростная игра в прятки, оканчивающаяся, к нашей радости, счастливо. Мы находим ожидающий нас самолет, и смущенные от далеко не любопытных взглядов остальных пассажиров, занимаем места, и полет начинается.

Немного спустя заговариваем с милой бортпроводницей Людмилой; у нее голубые с зеленым оттенком глаза, каштановые волосы и загорелая после месячного отдыха на пляжах Черного моря кожа. Людмила очень довольна своей работой: «Ну и 250 рублей ежемесячно не так уж плохо для молоденькой девушки», — говорит она. Я спрашиваю, какой город ей больше нравится. — Ростов или Сургут? Она отвечает милым, изящным жестом, из которого можно понять, что хотя любовь ее и отдана родной земле, но Сургут стал для нее вторым домом.

— Ростов — большой город, и его рост не так заметен, но в Сургуте, как мы говорим, все растет, словно грибы после дождя. Там, где я сейчас живу, еще три года назад была сплошная тайга; а теперь в самой тайге вырос современный квартал. Я очень люблю Ростов, но Сургут — это город будущего.

Людмила говорит мне, что мы пролетаем над районом, где живут ханты и манси. Они занимаются главным образом оленеводством, а также охотятся на ценных зверей: нутрий, серебристых лисиц, горностаев, соболей.

Я смотрю за борт: простирающийся от края до края вид бесконечен и монотонен. Ни одной горы, ни маленького холмика. Огромная равнина, сплошь покрытая тайгой, болотами, озерами и извилистыми реками.

Меня тревожит этот пейзаж. Разумеется, у меня было схематичное представление о Сибири: она казалась мне огромной степью, покрытой местами непроходимым лесом. И вот сейчас через окошко я вижу какие-то кусочки тайги, но все остальное пространство — просто вода. Точнее — топь. И так на протяжении всего пути от Тюмени до Сургута. И так — по всей территории огромной Тюменской области с ее 300 000 реками и озерами, по территории, где спокойно смогли бы уместиться Великобритания, Франция, Федеративная Республика Германии, Италия, Дания…

Однако, хотя вот уже более часа мы летим над топями и хотя карта области почти сплошь покрыта кустиками из трех черточек, которые обозначают болота и поймы, я спрашиваю себя: может быть, и это мое представление о Сибири столь же неточно и схематично, как прежнее? И вспоминаю историю о трех слепцах, впервые в жизни встретившихся со слоном. Один из них, ощупавши ногу, описывая слона как огромную неподвижную колонну; второй, оказавшись под брюхом, утверждал, что слон — это огромная крыша, а третий, потрогав хобот, сердито утверждал, что слон — просто большая змея, хотя, правда, она и извивалась вертикально, словно дрессированная.