Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 28)
Перевод с испанского
Густаво Эгурен
НА ЗЕМЛЕ ТЮМЕНСКОЙ
«Более трех месяцев понадобилось Великому Адмиралу — Христофору Колумбу — для путешествия от Палос де Могер до первого островка, на который он ступил, достигнув американского континента», — подумал я, когда принадлежащий Аэрофлоту ИЛ-62 мягко коснулся гаревой дорожки в аэропорту Рабата. Несколько часов тому назад мы покинули Гавану. А еще несколько дней спустя позади осталась Москва и на борту ТУ-104 мы взяли курс на Тюмень, покрывая за несколько часов добрый отрезок того пути, который за семь веков до нас, правда, в обратном направлении, совершил на мулах Марко Поло. Вот почему, выйдя на балкон гостиницы «Турист» в Тюмени, уже столько пролетев на Восток, я не смог отделаться от впечатления, что, стоит мне лишь пересечь улицу, и я снова окажусь у себя в гаванской квартире, правда, обогнув весь земной шар. Смутное, немного тщеславное ощущение. Мне ведь предстояло еще лететь к северу, а потом снова на восток, в Нижневартовск, чтобы проехать лишь по небольшой части Тюменской области, площадь одного из районов которой — Сургутского — значительно превосходит территорию всего Кубинского архипелага.
Мой старый и добрый друг Анатолий Ананьев, главный редактор литературного журнала «Октябрь», уже предупреждал меня, что такое сибирские расстояния.
С моего балкона открывается перспектива проспекта Республики, протянувшегося на семнадцать километров. Он — главная артерия города, насчитывающего 300 000 жителей. Движение транспорта по ней — в четыре ряда, просторные тротуары, широкие площадки земли для деревьев и газонов. На всем пространстве, какое только может охватить взгляд, — новые постройки. Над зданием против гостиницы, по другую сторону улицы — башни подъемных кранов, где работают строительные бригады, возводящие жилые дома.
Но едва хватает времени запечатлеть все эти образы, снизу мне машут руками, чтобы спускался: в машине нас уже ожидает Валентин Григорьевич Шубанов, директор местного телевидения, который будет сопровождать нас всю поездку по Тюменской области. Валентин Григорьевич неразговорчив, по крайней мере так предполагаем мы, люди, родившиеся в тропиках. У него голубые проницательные глаза, но он не задерживает взгляда на том, что мы видим вокруг; взор его постоянно перебегает с одного предмета на другой, правда, не скачками, а будто скользя. Не знаю почему, но мне кажется, именно так должны смотреть таежные охотники.
Мы прилетели в Тюмень в полдень, а завтра утром уже должны продолжать путь в Сургут; так что у нас очень мало времени для беглого осмотра города и его окрестностей. Машина трогается.
Едва мы проезжаем несколько кварталов, обмениваясь краткими вопросами и ответами, как центр внимания переносится на беспокойного великана, ведущего нашу машину. Михаил Иванович — один из тех рожденных реальной жизнью персонажей, которые, рано или поздно, но обязательно встретятся вам в романах. Движения его рук, словно слитых с рулем, вызывают у нас странное ощущение того, что мы едем по Тюмени в игрушечном автомобиле.
Я вскользь замечаю, что вот, мол, мы вылетели из Гаваны при температуре 25 градусов выше нуля, а здесь в Тюмени такая же… Михаил Иванович — Миша, как мы тут же стали его называть — вступает в беседу:
— Зима тоже была теплая…
Возникает пауза, длящаяся ровно столько, сколько нужно Валентину, чтобы прийти к мысли о необходимости пояснить нам эти слова:
— Миша, ты объясни ему, что такое «теплая».
И Миша, слегка пожав плечами, как человек, для которого все кругом настолько очевидно, что никаких сомнений и быть не может, роняет:
— Да всего тридцать ниже нуля…
Вот тут я узнаю, где же граница, от которой идет отсчет понятию «холод» в Сибири: сорок градусов ниже нуля.
Миша резко тормозит, чтобы показать нам что-то. Он ведет машину так же, как ее водят в Москве — впрочем, их так же водят и в Риме, и в Мадриде, и в Париже — и поскольку ему не хочется, чтобы хоть что-нибудь в его городе мы упустили из виду, прерывает максимальную скорость этими резкими торможениями, которые сотрясают нас с головы до пят, одновременно преисполняя восхищением. Как только привыкаешь к его шоферской манере, начинаешь понимать, что нет и не может быть во всей Сибири лучшего туристского гида-профессионала.
Миша не из Тюмени, а из Кургана, расположенного в 240 километрах отсюда. У него пятнадцатилетняя дочка, а жена работает в гостинице, где мы остановились. Его отец сражался на фронтах Великой Отечественной войны против немецких фашистов, затем на японском фронте — в результате у него семь тяжелых ранений. Сейчас он на пенсии, получает 120 рублей. «Самая высокая пенсия, какую у нас дают», — говорит Миша с гордостью.
В этот раз Миша тормозит у стоящего поодаль большого здания.
— Это техникум, где учился наш знаменитый разведчик Кузнецов. Вы о нем знаете?
Я отвечаю, что да, я знаком с жизнью Николая Кузнецова, и Миша, забыв о том, что он ведет машину с головокружительной скоростью, оборачивается и устремляет на меня взгляд своих благородных голубых глаз, как бы признавая меня за своего. Приходится рассказать ему, что на Кубе хорошо известна книга Дмитрия Медведева «Это было под Ровно», где частично рассказано о подвигах отважного советского разведчика. Впрочем, не знаю, расслышал ли Миша мои слова, он уже показывал мне какое-то место или здание, которое, по его мнению, я обязательно должен увидеть.
И вот, проезжая одну за другой тюменские улицы, я постепенно получаю беспорядочное, но, думается, подлинное впечатление о том, как растет и развивается город. Куда ни взглянешь — везде подъемные краны, склады бетонных блоков, строящиеся здания.
— По всему кварталу, где сейчас ваша гостиница, еще несколько лет назад рос густой лес, — говорит Миша, слегка снижая скорость, чтобы показать мне группу изб. — Ну, а эти мы все снесем!
В этом особенность нашего шофера: едва завидев старую избу, которую по плану реконструкции должны снести, он удовлетворенно взмахивает рукой. Я хочу поддразнить его немного и говорю, что мне вот нравятся старые избы; но он просто отвечает, что предпочитает современные дома. Да, Миша любит только новые здания: спокойно и просто он ежеминутно демонстрирует нам свою полную солидарность со всем, что означает еще один шаг вперед в дальнейшем развитии его города и области. На меня производит исключительно приятное впечатление и широкая информированность Миши, и его горячая заинтересованность в том, что происходит вокруг. Мне кажется, я встретил в нем человека, испытывающего искренний энтузиазм перед лицом всех тех преобразований, которые происходят в его среде, чувствующего себя причастным к ним. На минуту я вспомнил одного кубинского шофера, с которым мы проехали по Острову молодежи, сопровождая года два назад поэта Сергея Наровчатова. Тот, как и Миша, знал все, и все глубоко волновало его душу. Оба они — простые, обыкновенные люди.
Мы всё едем по Тюмени. Сначала я пытаюсь делать какие-то заметки в блокноте, потом бросаю — слишком многое нужно увидеть. В городе четыре высших учебных заведения, среди них Государственный университет, а за последние четыре-пять лет возникли десятки научно-исследовательских институтов и их филиалов. И вот в результате около тысячи докторов и кандидатов наук защитили здесь свои диссертации. Они не все из самой Тюмени или ее окрестностей. В институтах и техникумах города учатся студенты из тех районов Тюменской области, где нет своих высших или средних учебных заведений. В Тюмени есть также отделения Союза писателей СССР, Союза художников и Союза архитекторов.
Все это Миша прокручивает перед моими глазами со скоростью кинематографической ленты. Образы путаются, сдвигаются, смещаются в памяти. И я уже сам не знаю — вот это современное большое здание — филармония или театр. Но, во всяком случае, остается одно твердое убеждение: здесь, как и в других советских городах, которые мне удалось повидать, забота о культурной жизни — решающий, определяющий фактор. Мише, например, так же важно показать мне целый район новостроек, как и приводящее нас в восхищение здание филармонии.
Гордость за свою культуру в СССР — национальное явление. Думаю, нигде в мире нет такого уважения и любви к артистам, творцам и поклонения им. В Советском Союзе в масштабе всей страны мы встречаемся с тем, что в других случаях существует лишь для небольшого меньшинства. Вспоминаю, как перед началом моей поездки в Сибирь я увидался в Москве с кубинскими поэтами Хосе Мартинесом Матосом и Франсиско де Ораа́, только что вернувшимися с Пушкинских дней поэзии в Пскове, где покоятся останки великого поэта; едва поздоровавшись, они воскликнули: «Слушай, где еще в мире десять тысяч человек соберутся на поле, чтобы слушать, как поэты читают свои стихи?!» Да, подобные проявления культуры, ставшей плотью и кровью народа, можно видеть лишь в стране, строящей коммунизм. У меня в блокноте записано несколько фактов, наглядно демонстрирующих это явление (а это именно явление) — проникновение культуры в сами народные массы; другие факты я не записал, но они живы в моей памяти. Один такой случай произошел однажды утром, когда мы пошли в ГУМ. Это самый старый и самый известный универмаг Москвы, и поэтому его посещают больше остальных, хотя не столько сами москвичи, сколько представители тех миллионов текучего населения, которые приезжают в столицу СССР.