Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 17)

Мы идем по холмам, густо поросшим яблонями, они стоят здесь тесными рядами, как в лесу. На каждом холме — группы колхозников. Трудно даже представить, сколько здесь яблок: десятки, нет — сотни тысяч плодов. Сорванные с деревьев, они аккуратно сложены вокруг столов. Сейчас готовят к отправке сорта «ранет», спелые плоды его блекло-зеленые и золотисто-желтые, и «апорт» — красновато-розовые и багряно-фиолетовые.

Яблоки… Яблоки — всюду яблоки! Они громоздятся вокруг зелеными, золотистыми и красными грудами. И в воздухе, пронизанном последними лучами солнца, неудержимо расплывается сладкий и пряный яблочный дух. И все — небо, деревья, трава, дома и люди — утопает в запахах влажной прелой земли и спелых яблок.

Если спуститься к подножию холмов, впереди видны травянистое плато и пустыня. Такие вечера, когда солнечный свет и снежные нити переплетаются друг с другом, почему-то тянутся дольше обычного. В красном зареве заката снежинки белеют и переливаются еще ярче. Из прозрачного вечернего марева, уплывающего к самому горизонту, показываются вдруг то лошадиные морды, то рукоятки кожаных кнутов или лица чабанов с густыми усами и бородами в клубах табачного дыма. И все это, словно в шумном водовороте, тонет в потоке овечьих отар и коровьих стад, бурлящем вокруг лошадей, на которых едут верхом старые и опытные чабаны-казахи, пасущие колхозный скот. Они помнят еще прежнее кочевое житье. Пришла зима, и старые казахи уводят колхозных овец подальше от холодов и бескормицы.

Когда я вернулся обратно в деревню, солнце совсем уже закатилось за далекий горизонт. Последние неясные лучи его растворились в прозрачных беловатых сумерках, опускавшихся на землю. В обступившем меня молчании снежного вечера я глядел в последний раз на колхоз «Горный богатырь»: на красные флаги над школьными воротами и крышею клуба, на разноцветные лампочки, вспыхивавшие над входом в ресторан — там проводилось сегодня молодежное гулянье. У клуба, где скоро начинался киносеанс, девчата и парни — парами — стояли, прижавшись друг к другу, и разглядывали афишу, щелкая семечки.

Придет когда-нибудь время, и я, поднявшись в Тэй-бак, край, где живут тхай и мео, увижу, скажем, в общине Тиенг Донг такие же, как здесь, картины, увижу и там жизнь, подкупающую накалом своего счастья и новизной.

Говорит товарищ Кошельный

Прошло несколько дней, и вот я уже еду по недавно распаханным степным землям.

Я еду к людям, победившим природу.

Наша машина бежит по бескрайней степи. Сегодня частенько проглядывает солнце. По синему небу плывут клочковатые облака, так бывает у нас в пору осенних дождей. Вокруг открывается вид, какого никогда не увидишь вблизи городов: необозримые поросшие травою пространства. Белогрудые сороки летят над плоской степью, похожей на застывшее море, и она кажется еще просторнее… Осенние травы, припорошенные у земли белым снегом, увяли, и листья — удивительное дело — где зеленые, где желтые или белые. Резкий, непривычный дух увядшей, схваченной морозом травы клубится над степью и проникает сквозь дверцы машины.

Массивы распаханной целины, лежащей под паром, черными полотнищами тянутся вдаль.

Где-то далеко на дороге возникают вереницей желтые точки: колонна машин, груженных соломой.

Ростки озимой пшеницы зеленеют на жирной черной земле в ожидании большого снега; под белым покровом продремлют они до весны, а когда сойдет снег, они сразу пойдут в рост.

Осенний большак, скользкий от желтой раскисшей глины.

Распаханные целинные земли тянутся на север до берегов озера Балхаш и на юг — до предгорий хребта Алатау, отсюда видны лишь его покрытые снегом вершины. Слева от нас до самого горизонта лежит нетронутая степь и клочья тумана расползаются над ней, цепляясь за стебли травы.

Друзья, сопровождающие нас в поездке, говорят, что в той стороне пролегал знаменитый Шелковый путь.

Это была дорога лишений и бед, но и дорога надежды. Когда-то, давным-давно, в такую же пору, в преддверие зимы, купцы из Китая пересекали пустыню Такламакан, доходили до берегов реки Тарим, потом проходили Джумхорской долиной, преодолевали бог знает сколько ущелий и перевалов виднеющихся вдалеке высоких гор Тянь-Шаня. Они приводили сюда караваны лошадей и верблюдов, навьюченных тюками с пшеницей, тканями, солью. Казахи знали тогда лишь скотоводство и охоту. Они не выращивали хлеб. И купцы выменивали здесь пшеницу и ткани на сушеное мясо. И каждый год, когда купцы появлялись здесь, перевалив через Тянь-Шань, над степью вились теплые дымы и она становилась чуть веселее.

Я гляжу туда, где лежала Шелковая дорога. Всюду безбрежная степь. А под ногами у меня все тот же утомительный скользкий большак. Но степь пестреет полотнищами пашен, а на полотне большака — узорные отпечатки шин и колеи тележных колес. Да и сами грузовики то и дело мелькают перед глазами — груженные соломой, кочанами капусты, тюками овечьей шерсти. Большак кажется таким же обжитым, как трасса в «Горном богатыре». А Шелковую дорогу — старую дорогу лишений и тщетных надежд — никто теперь почти и не вспоминает, она канула в прошлое.

Мы сворачиваем с большака на проселок и въезжаем в Чемолганский район. Мне говорили, что здесь семь совхозов и семь коллективных хозяйств. Но если «Горный богатырь» стоит на землях, обжитых уже не одним поколением, то здешние хозяйства все, как одно, — целинные.

Солнце клонится уже к закату и лучи его красноватыми отсветами бегут по степи, над которой стоит пряный запах полыни. Чем дальше, тем пронзительнее становится тишина вокруг проселка, где снег мешается с грязью. Блекло-зеленые пятна полыни на красно-буром покрывале степи — невеселые краски последних дней осени. Вялые травы полегли на склонах холмов, где костры или пожары оставили черные подпалины… Мы останавливаемся на минуту и слушаем тишину.

Вдруг на палево-желтом просторе степи, где-то на краю неба, взвиваются кони — табун за табуном. Они мчатся, как птицы, напоминая пословицу «Конь — крылья казаха». А еще дальше, совсем далеко, за спинами лошадей солнце высвечивает белые стены домов. Это и есть совхоз «Каскеленский», стоящий прямо посреди степи. Вот уже хорошо виден совхозный поселок. Еще три года назад он не имел названия и не был обозначен даже самой маленькой точкой на картах республики.

Мы подъезжаем совсем близко и замечаем неподалеку здание птицефермы, стоящее на берегу реки, где сейчас нет воды. Куры, как белые зернышки риса на бурой траве, рассыпались по соседним холмам.

Не знаю, что чувствует странник в пустыне, приближаясь к оазису, но мы, из пустоты степи выезжая к поселку, становимся радостней и оживленнее. Далекие белые стены домов — как пальцы, вытянувшиеся поперек горизонта. Поселок, конечно же, невелик, но кажется почему-то огромным. Рожденный волей и умом человека, он непременно вырастет и станет большим. Человеческий разум покоряет здешние пустыни и степи, скованные молчанием и сном от самого сотворения мира.

Нас встречает директор совхоза «Каскеленский» товарищ Кошельный, рослый широкоплечий человек, веселый, с громким раскатистым смехом. Увидев его, я сразу подумал, что родом он откуда-то с юга Украины. И оказался прав. Вот что он рассказал нам:

— Я — агроном, выходец с Украины. Там родился и вырос, там и начал работать на нашей доброй украинской земле.

Осенью пятьдесят четвертого года, когда началось освоение целины, у нас с товарищами пошли обсуждения и споры. Конечно, спорили не о принципах, не о том, надо или не надо. Кто-кто, а уж мы-то, работники сельского хозяйства, понимали: освоение целины — дело нужное и станет основой дальнейшего развития всего земледелия. Спорили о трудностях этого дела, о том, как из ничего сделать все. В этом ведь вся загвоздка. Каждый делился своими сомнениями и тревогами. Кто начнет наступление на эти трудности и как оно будет разворачиваться? Особенно — кто начнет? Скажу честно, многие сомневались. Ведь целина! Пустое место! У нас у каждого, где мы тогда работали, дела шли в привычном, налаженном ритме; а там, шутка ли, надо все начинать заново. Тысячи вопросов, сложностей, неурядиц. Как тут не призадуматься?! Вы меня верно поймите, ведь человеку, когда он сталкивается с чем-то новым, еще небывалым, свойственно сомневаться и все взвешивать. Но многое нам зато было ясно с самого начала. И когда прояснились сомнения, каждый готов был ехать на целину. Конечно, те, кому непонятны принципы, по которым мы живем и строим наше общество, не могут понять и того, как нам удалось преодолеть свои колебания и во имя чего бросили мы привычную работу и благоустроенную жизнь на доброй украинской земле и перебрались сюда, в эти безлюдные засушливые степи. Сам я убедился в этом, когда разговаривал с американскими журналистами. Согласитесь со мной, им мудрено было нас понять. Я решил ехать в Казахстан по призыву партии коммунистов Украины. Решил я это, само собой, по собственному выбору, добровольно. Парторганизация по моей просьбе дала мне направление на целину. Жена и мать не захотели разлучаться со мной. Оно и понятно. На свете нет ничего тяжелей и страшней войны, но мы перенесли и военную разлуку. И больше расставаться не хотим. Прощался я с семьей спокойно: знал, что расстаемся ненадолго. В прошлом году, когда жизнь у нас в совхозе наладилась, жена перебралась сюда, пошла на работу; мать приехала вместе с нею. Впрочем, все мы с самого первого дня знали, раз партия взяла это дело в свои руки, значит все будет именно так, как оно обстоит сегодня.