Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 19)

Директор совхоза Кошельный, парторг Солодилов и другие их земляки наперебой излагали мне все эти детали с вполне понятной гордостью.

Мы подняли бокалы за процветание совхоза «Каскеленский». Люди, сидевшие за соседними столиками, заулыбались и, встав со своих мест, подошли, чтобы тоже чокнуться с нами. Вернувшиеся только что прямо с поля рабочие, в сапогах, заляпанных грязью, взяли со стойки свои кружки с пивом и символически протянули их в нашу сторону.

— В прошлом году, — сказал товарищ Кошельный, — к нам приезжали трое американских журналистов. Не знаем, что они написали про нас там, у себя в Америке. Но они все выспрашивали у меня, как это я решился оставить работу и дом на прекрасной Украине и уехал сюда, в пустыню?! Они считали, что у меня была на это какая-то ужасная причина. И смех и грех! А когда я рассказал им по-честному, отчего я приехал в Казахстан, поделился с ними своими мыслями, они решили, что я их агитирую. Ей-богу! Задали мне уйму вопросов, да только, боюсь, так ничего и не поняли. Они не понимают нас, советских людей, не понимают, что так было, есть и будет всегда — если Родина потребует, мы готовы ехать куда угодно и делать любое дело. Мысль эта, конечно, простая, но смысл у нее очень глубокий.

Парторг совхоза Солодилов, сидевший рядом со мной, кивнул в подтверждение слов своего директора: он ведь тоже виделся с американцами.

На груди у Солодилова множество разноцветных орденских ленточек. Он был офицером и прослужил в армии девятнадцать лет, воевал и на Дальнем Востоке, где участвовал в разгроме Квантунской армии — ударной силы японского милитаризма. Ну а теперь он работает здесь, в совхозе.

В это время в зал вошел пожилой уже человек. Голова у него облысела, а лицо было багровым, как спелое яблоко. Он поставил в угол охотничье ружье, подбежал к нам и, шумно здороваясь со всеми, принялся греметь тарелками, вилками и стаканами, подвигая к себе прибор и накладывая еду. Оказалось, это — заместитель директора Волков, завзятый охотник и отличный стрелок. Несмотря на преклонные годы, был он большой весельчак и балагур.

Волков по национальности — русский, родители его еще при царизме были сосланы в казахские степи, и здесь его родина. Он был среди первых борцов за Советскую власть в Казахстане.

Выпив рюмку, он тотчас завел разговор об охоте. За нашим столом забушевала коварная, переменчивая погода здешних степей, и мы ощутили трепет охотничьего азарта. Нам чудилось, будто мы сами выезжаем в поле с ученым беркутом на плече. Вот он взлетел в небо и стремительно гонится за лисой или волком, и в награду за каждого зверя мы даем ему кусок мяса. Беркут заглатывает мясо и снова несется над степью, а за ним следом скачет охотник с собакой. Это древний казахский способ охоты.

Я заметил, что поэту Гали Орманову, приехавшему вместе с нами из Алма-Аты, Волков понравился с первого взгляда. Вскоре они завели свой, отдельный разговор. Пожалуй, годами они оба были постарше любого из нас, оба успели пожить еще при старом режиме, и было у них немало общего.

Товарищ Гали Орманов, дорогой мой друг, я помню, как, придя в Алма-Ате в Союз писателей Казахстана, рассказал вам, что очень хочу съездить на целину, но, увы, красивым легковым машинам «Интуриста», которые так эффектно выглядят на городских улицах и залитых асфальтом шоссе, не по силам поединок с грязью, царящей в это время года на степных дорогах. И вы, будучи тогда дежурным секретарем Правления Союза, успокоили меня, обещав дать «писательский «газик» и даже поехать вместе со мной. Я приметил тогда в ваших глазах радостный огонек; вам, конечно, хотелось самому показать приехавшему с другого конца света гостю те счастливые перемены, которые произошли на вашей родной земле. И я, по некоторым оброненным вами фразам, вижу, как приятно вам здесь побывать.

И, честное слово, я почувствовал заранее, что вы вот сейчас встанете и попросите тишины, потому что вам очень захочется сказать хоть несколько слов.

— Я казах с берегов реки Или, текущей отсюда к Балхашу, — начали вы, прерывая свою речь привычным уже для меня покашливанием. — В этом году мне стукнуло шестьдесят три. Родился несчастливым, с детства рос голодным оборвышем. И пришлось мне наняться к богатому баю, но за службу мне вместо харчей доставались удары кнута и палки. Только после Октябрьской революции я научился грамоте. Потом начал писать стихи и вот — стал поэтом. Что же еще добавить? Мы, казахи, жили раньше в своих степях и пустынях, годами не встречаясь ни с кем. А теперь мы стали инженерами и учеными, рабочими и писателями, и на всей земле у нас очень много друзей.

Когда говорил Орманов, люди смолкли и за соседними столиками. Он кончил свою речь, а молчание продолжалось, и было слышно, как на кухне, шипя, каплет в огонь сало.

А к стойке по-прежнему подходили люди с бидонами и сумками — купить провизии на дом. Слышно было, как на улице, звонко смеясь и шлепая по грязи, возвращались из школы дети.

Молчаливая пауза за столиками была исполнена глубокого смысла. На раскрасневшиеся веселые лица людей, казалось, улегся вдруг отпечаток прошлого. Пусть прошлое это жило лишь в воспоминаниях и былые страдания и беды никогда не вернутся, но забыть их невозможно.

Я неожиданно вспомнил поэта Бан Тай Доана, выходца из народности зао, а потом и прочих своих друзей: Бан Ван Тяна, Чиену Ван Хыонга, девушек Лиау и Пин — все они тоже были из народности зао и жили на вершине Кыу-куок, что в горной цепи Фиа-биок у нас во Вьет-баке. В годы войны я подолгу жил вместе с ними.

Дорогой мой друг, товарищ Орманов, глядя на вас, я вспомнил себя, каким я был тогда, и друзей, оставшихся Далеко на моей родине.

Целинный совхоз «Каскеленский»

Мы обошли улицы Каскеленского.

Да, он по праву назывался поселком. А здесь, в бескрайней пустынной степи, где распаханной, а где и еще нетронутой плугом, где иногда и человека-то не встретишь, поселок этот казался чуть ли не городом! Улицы здесь заложены были широкие и просторные, и хотя проезжая часть их, еще не замощенная, была скользкой от снега и грязи и больших зданий стояло пока только два — дирекция и школа (трехэтажная), зато совхоз готовился высадить вдоль улиц деревья и, когда они примутся и пойдут в рост, здесь будет бульвар, похожий на городской. Если здешние люди подняли тысячи гектаров целины, то им по плечу достроить поселок и поставить со временем в степи настоящий город.

Мы заглянули в универмаг и продовольственный магазин. Всюду толпились покупатели. Зашли мы и в больницу и в школу. Школьное здание совсем новое, его только что приняла специальная комиссия, приезжавшая из райцентра.

Я постоял на углу Целинного проспекта. Глядя вдоль главной улицы поселка, я видел по обе стороны его свежеокрашенные стены и новые крыши жилых домов. Хозяева красили дома в свои любимые цвета — желтый, голубой, красный, и издали стены похожи были на полотнища цветного шелка, развернутые посреди красивых садов, окружавших каждую постройку. Мы решили зайти в ближайший дом, прямо у перекрестка.

Хозяина, техника-механизатора Варгаша, не было дома. Мы застали только его жену и мать. Старуха с невесткой вышли навстречу нам на крыльцо. Дом этот Варгаш с женой построили сами. Приехав сюда на работу, они два года прожили в совхозном общежитии. Но потом совхоз стал давать рабочим ссуды на постройку жилья, и они тоже решили строиться. Закончили дом и вызвали сюда из Киева мать. Хозяйка рассказывает нам, что строить дом было само собой нелегко, но и интересно. Они выучились делать многое такое, чего раньше вовсе не умели. Иногда у них было такое же чувство, какое бывает у птиц, когда они строят гнездо. По выходным дням товарищи по бригаде помогали им сперва отрыть котлован и заложить фундамент, потом класть стены. И так, день за днем, рос дом.

В доме у Варгашей четыре комнаты, кухня, паровое отопление, радио. В саду вокруг дома несколько десятков яблонь, ветки их тянутся к самым окнам. Две яблони в этом году уже дали плоды. Хозяйка, когда мы пришли, мыла полы да так и вышла навстречу нам с мокрой тряпкой в руке. А старуха выбежала из кухни прямо в фартуке. Обе они на радостях принялись уговаривать нас остаться у них обедать. Во дворе малыш играл с собакой; занятые свои делом, они не обратили на нас никакого внимания. Позади дома виднелась калитка, к которой примыкал хлев. Она была крепко заложена двумя деревянными засовами, из-под которых высовывали свои длинные шеи любопытствующие гуси. Все здесь — и дом, и сад — содержалось в отменном порядке.

Выйдя из дома Варгашей, мы направились к началу улицы — взглянуть на артезианский колодец. Здесь, в засушливых степях, такой колодец — бесценное сокровище. В поселке Каскеленский четыре колодца, построен водопровод с вводами во все дома, распределителями, кранами и прочим. Колодец — это скважина, пробуренная на сто двадцать пять метров в глубь земли, каждую секунду из нее поступает в водохранилище десять литров воды.

Поэт Орманов, наклонившись, зачерпнул ладонью студеную воду и сделал несколько глотков. Потом, распрямясь, он долго еще глядел на прозрачную струю, бьющую из сердца земли. В степи вода всегда была чудом.