Сладкая Арман – Бабки-сводницы, или Любовь по сценарию (страница 4)

Я стоял посреди бабушкиной кухни. От неё остался запах супа и мятного чая. И чувство полнейшего поражения. Она не испугалась. Не оправдывалась. Она атаковала. И сделала это так убедительно, что все мои заранее подготовленные аргументы рассыпались в прах.

Я медленно пошёл в гостиную. Бабушка дремала в кресле, укутанная в плед. На столике рядом стояла пустая тарелка и стакан с водой. Всё было чисто, аккуратно.

– Маркуша? Ты приехал? – она приоткрыла глаза.

– Да, бабушка. Как ты?

– Лучше, гораздо лучше, когда Анечка здесь… Она такая заботливая, тихая… – она улыбнулась. – Ты с ней познакомился?

– Познакомился, – сказал я, глядя в тёмное окно. – Она… колючая.

– Она принципиальная, – прошептала бабушка, закрывая глаза. – Не сердись на неё, внучек.

Я не ответил. Я не сердился. Я был в недоумении. Кто она такая, эта Анна? Наивная дура, которая правда верит в бескорыстную помощь? Или очень талантливая актриса, играющая на моём собственном цинизме, чтобы казаться ещё чище?

Одно я знал точно: моя миссия по её немедленному разоблачению провалилась. Но я не собирался сдаваться.

Глава 5 Анна

Всю дорогу домой в переполненном автобусе я сжимала сумку так, что немели пальцы. В ушах стоял его голос. Холодный, ровный. «Почему дверь была не заперта?». Он смотрел на меня, будто я не человек, а неисправный механизм, который принесли в его мир.

Сашка встретил меня на пороге с вопросом про конспект по биологии, но я прошла мимо, прямо в ванную. Я включила воду и уставилась на своё отражение в зеркале. Лицо было бледным, глаза горели. От чего? От злости. От унижения. Я, которая сутками не сплю, чтобы поставить кого-то на ноги, которая видела столько настоящей боли и подлости… И этот пижон в дорогом пальто считает меня шарлатанкой? Воровкой? Я вышла из ванной, села за стол, где Сашка разложил учебники.

– Что случилось? – он сразу спросил, отложив ручку. Брат рос не по годам внимательным.

– Ничего. Устала.

– Не ври. На тебе лица нет. Тебя там что, обидели? – его голос стал жестче. В шестнадцать он уже мнил себя моим защитником.

– Да нет, Саш… Просто клиент попался неадекватный. Всё нормально.

– Увольняйся, – просто сказал он. – Денег там не таких, чтобы терпеть хамов.

Я молчала. Он был прав. Денег там не таких. Но было слово, данное бабушке. И была Клавдия Петровна с её дрожащими руками и испуганными глазами. Она-то здесь ни при чём. Она была жертвой, такой же, как я, только в золотой клетке.

На следующее утро, ещё до смены, я позвонила своей бабушке. Мне нужно было выговориться. Нужно было, чтобы кто-то подтвердил: я не слетела с катушек, это он – чудовище. Бабушка выслушала меня очень тихо. А когда я закончила, в трубке повисло тяжёлое молчание.

– Анечка… солнышко… – наконец сказала она, и в её голосе я услышала не возмущение, а какую-то виноватую тревогу. – Прости меня старую. Я знала, что Марк… что он может быть резким. Клавдия мне говорила.

– Резким? – я чуть не закричала. – Бабушка, он меня в преступниках записал! Он думает, я пришла квартиру обчистить!

– Он не думает, он боится! – быстро возразила бабушка. – Он после всего, что пережил… его родители погибли, потом та девушка его обобрала… Он теперь ко всем так. Ко всем подозрителен. Он просто хочет защитить Клавдию. Она у него одна на всём белом свете.

Я закрыла глаза. История, конечно, душераздирающая. Но какое мне до этого дело?

– Мне всё равно, бабушка. Я не должна быть громоотводом для его психологических травм. Я ухожу.

– Подожди, Аня, умоляю! – её голос стал паническим. – Ради нашей старой дружбы с Клавдией! Ей так полегчало, что ты приходишь. Если ты уйдёшь сейчас, после ссоры с Марком… Она подумает, что это из-за неё. Ей станет хуже. У неё же сердце! Потерпи немного. Хотя бы недельку. Пока она окрепнет. Для меня. Ради Клавдии.

Она говорила так искренне, так испуганно, что мой гнев начал медленно тонуть в чувстве долга и какой-то отвратительной жалости. Опять. Меня наступают на горло, а я должна терпеть ради чьих-то чувств, ради чьей-то дружбы.

– Он опять придёт и опять будет… – начала я, но бабушка перебила.

– Он редко бывает. Он очень занятой. Может, ты его больше и не увидишь. А если и увидишь… Просто не обращай внимания. Делай свою работу. Ты же профессионал. Покажи ему, кто ты на самом деле. Не словами, а делом.

Покажи ему. Эти слова засели в мозгу, как заноза. Да. Именно. Он судил по одному взгляду, по незапертой двери, по кружке чая. Он не знал меня совсем. Он построил в голове карикатуру и напал на неё. Я села на стул на кухне и смотрела, как Сашка жарит яичницу. Сильная. Профессионал. Не словами, а делом.

– Хорошо, бабушка, – сказала я, и голос мой прозвучал чужим, слишком спокойным. – Я останусь. Неделю. Но если он хоть слово…

– Спасибо, родная! Ты моя умничка! – бабушка задышала с облегчением.

Я положила трубку. Сашка поставил передо мной тарелку.

– Остаёшься? – спросил он без осуждения.

– Остаюсь. Но теперь это будет война.

– Какая война? Ты же сиделка, а не спецназовец.

– Война за репутацию, – отрезала я. – Я буду настолько настолько безупречной, что этому невменяемому снобу будет не за что уцепиться. Он будет давиться собственными подозрениями.

Я говорила это больше для себя. Чтобы зажечь в себе хоть какой-то огонь, кроме обиды. Чтобы превратить унижение в цель.

Весь тот день в больнице я была сосредоточена, как никогда. Каждое слово пациенту взвешивала. Я тренировалась. Готовилась к бою, которого могло и не быть. Но я должна была быть готова.

Когда я пришла к Клавдии Петровне, я была другим человеком. Не той мягкой, отзывчивой Аней, которую она видела в первый день. Я была Светловой А.С., медсестрой. Я вежливо поздоровалась, сразу перешла к делу: измерила давление, проверила пульс, спросила о симптомах. Голос ровный, лицо – доброжелательная маска. Никаких лишних сантиментов.

Клавдия Петровна смотрела на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказала. Она отвечала на вопросы, принимала лекарства. В квартире повисла почти больничная атмосфера. Я сделала всё, что было нужно: приготовила лёгкий ужин, убрала на кухне, разложила таблетки на завтра. Прощаясь, я сказала ровно то, что полагается: «До завтра, Клавдия Петровна. При ухудшении состояния звоните.»

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. Мне стало немного не по себе, но я подавила это чувство. Сейчас нельзя было давать слабину. Никаких эмоций. Только безупречный профессионализм. Ради этого я и осталась. Чтобы доказать. Ему. Себе. Всем.

Выйдя на улицу, я вдохнула холодный воздух полной грудью. План был принят. Война объявлена. И я не собиралась проигрывать. Пусть этот Марк Вольнов попробует найти хоть одну трещину в моей броне. А потом, когда неделя пройдёт и Клавдия Петровна окрепнет, я уйду сама. С высоко поднятой головой.

Глава 6 Марк

Бабушка позвонила сама.

– Маркуша, ты должен извиниться перед этой девочкой, – заявила она без предисловий, без даже привычного «здравствуй». Её голос, обычно бархатисто-игривый, звучал металлически твёрдо.

Я отложил финансовый отчёт, который изучал, и откинулся в кресле. Вечерний город за окном, мозаика холодных огней и тёмных бездн между небоскрёбами, казался проще, предсказуемее этой беседы. Здесь были цифры, графики, понятные риски. Там, в трубке, – эмоциональное минное поле.

– Перед какой девочкой? И за что именно? – спросил я, хотя прекрасно понимал, о ком речь. Но мне нужна была формальность, точка отсчёта, за которую можно зацепиться.

– За Анну! Ты был с ней ужасно груб. Она пришла ко мне вчера вся… как струна. Натянутая. Молчит, делает всё по инструкции, а в глазах – сплошная обида. И молчание это… Оно громче крика. В чём ты обвинил её?

Она выдохнула, и шум помех на линии на мгновение усилился, будто её возмущение прошло сквозь спутники и вышки.

– Я задавал вопросы, которые обязан был задать, – холодно парировал я. – Ты сама просила контролировать. Проверять. Убедиться, что всё в порядке.

– Контролировать, а не вершить суд! – в её голосе послышались знакомые театральные нотки, но теперь они были приправлены не игрой, а искренней досадой. – Она так старается, бедная девочка. И профессионал, между прочим. Давление меряет лучше, чем в поликлинике. И супчик какой-то диетический сварила… из сельдерея и чего-то ещё, зелёного. Говорит, для сосудов полезно. Сама рецепт вычитала.

Я почувствовал лёгкое, но противное раздражение, знакомое с детства. Бабушка всегда виртуозно умела играть на чувстве вины, смешивая факты с эмоциональными акцентами так, что правда обрастала сочным, неоспоримым контекстом. Особенно когда было нужно добиться своего, сломать рациональное сопротивление.

– Её материальное положение и кулинарные таланты меня не касаются, – произнёс я. – Касается только качество её работы и её мотивы.

– Ох, Марк, Марк… – она вздохнула с такой пронзительной грустью, будто я объявил о крахе всей цивилизации, а не усомнился в одной из многочисленных сиделок. – Когда ты стал таким… чёрствым? Сухим. Жизнь у неё и без того тяжёлая. Валя, её бабушка, моя однокурсница, между прочим, рассказывала. Родители… – она сделала драматическую, выверенную паузу, чтобы слова обрели должный вес, – их не стало пять лет назад. Поехали в отпуск, в Азию, на какую-то райскую виллу. Подхватили там, на острове, какую-то тропическую лихорадку. Местные врачи не справились, или время было упущено… Не важно. Анне было девятнадцать, а брату одиннадцать. С тех пор она за всех в ответе. Девушка на двух работах пашет, чтобы брата вырастить, одеть, обуть, и самой на врача выучиться. Чтобы то, что случилось с её родителями, с другими не повторялось. Чтобы бороться. А ты её с порога – как рецидивистку. Она не золотоискательница, Маркуша. Она – боец.