Сладкая Арман – Бабки-сводницы, или Любовь по сценарию (страница 6)

Он был здесь. Марк. В дорогих, идеально сидящих тёмных брюках и белой, чуть помятой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Рукава были закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья с выступающими венами. Волосы, обычно уложенные с безупречной строгостью, были слегка растрёпаны, как будто он много раз проводил по ним рукой в течение дня или вечера. Он выглядел… измотанным. По-человечески уставшим.

– Извините, – выдохнул он первым, и его голос был низким, слегка хрипловатым от усталости или, возможно, от того же шока, что и у меня. – Я не знал, что вы еще не ушли. Бабушка спит?

Я лишь кивнула, сжав челюсти, не в силах вымолвить ни слова. Я была слишком оголена. Своим видом – босиком по холодному паркету, с волосами, рассыпавшимися по плечам после долгого дня и снятия заколки, в этом чужом, слишком мягком, слишком интимном, слишком «не моём» халате, который вдруг стал моей единственной защитой и одновременно символом уязвимости. Я чувствовала, как жар стыда поднимается к щекам.

Его взгляд скользнул по мне. Он задержался на моём лице, на скрещенных на груди руках (я сама не заметила, как инстинктивно приняла эту защитную, почти закрывающуюся позу), на краешке шёлковой ткани у горла, где билась пульсирующая точка. И в его глазах что-то дрогнуло. Мелькнула искра. Быстрая, как вспышка. Не гнева. Не презрения. Не той знакомой подозрительности. Что-то другое. Глубокое, тёплое, мгновенно погасшее, задавленное усилием воли, но успевшее обжечь меня, как касание раскалённого стекла.

– Я… я просто за своей одеждой, – наконец выдавила я, отводя глаза куда-то в сторону его плеча. Оно было широким, мощным под тонкой тканью рубашки. – Переоденусь и сразу уйду. Не хотела… мешать.

– Не надо спешить из-за меня, – сказал он. Он не отступал, и узкий дверной проём заставляла нас стоять слишком близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, чуть учащённое дыхание. – Как бабушка? Всё в порядке?

– Устала. Уложила её спать. Давление в норме, пульс тоже. Всё в порядке, – ответила я, выдавливая из себя сухие, профессиональные фразы, пытаясь за ними укрыться.

– Хорошо. Спасибо.

Само его присутствие, мужское, крупное, заполняло собой всё пространство коридора, давило на все органы чувств, вытесняя даже усталость.

Я отчётливо понимала, что нужно уходить. Сейчас же. Развернуться и почти бежать. Но ноги будто вросли в пол, стали ватными и непослушными. Какая-то глупая, первобытная, животная часть мозга зафиксировала позу опасности и красоты одновременно, смешала их в один коктейль и отказывалась отдавать команду к бегству. В этой тишине, в этой близости, в этом внезапном сдвиге реальности было что-то гипнотическое.

– Вы… работали допоздна? – спросила я, сама не понимая, зачем вступаю в какой-то бытовой, почти интимный диалог.

В полумраке его глаза казались совсем тёмными, бездонными, зрачки расширились, поглощая радужку.

– Да. Сложный день. – Он сделал маленькую, почти незаметную паузу, как бы оценивая, стоит ли продолжать, и его взгляд на миг снова скользнул по линиям халата. – У вас, наверное, тоже.

Это было не вопрос, а констатация. Он видел мою усталость, мою бледность, тени под глазами так же отчётливо, как я видела его собственную измотанность. И в этой констатации было странное, неожиданное равенство.

– Да, – просто сказала я, и в этом одном слове вылилась вся тяжесть прожитых суток.

Наши взгляды снова встретились и сцепились в этом полумраке. Там было чистое, неразбавленное напряжение. Оно исходило от него физическими волнами – от сведённых плеч, от плотно сжатых губ, от внимательного, неотрывного взгляда, – и накрывало меня с головой, парализуя и одновременно пробуждая что-то глубинное. Это было острое, чисто физическое осознание: мужчина и женщина. В полутьме. Один на один. Без свидетелей, без привычных масок «сиделки» и «внука заботливого, но строгого». Без груза прошлых обид и взаимных претензий. Были только мы, тикающие часы и это невыносимое, сладкое и пугающее напряжение. Я почувствовала, как по спине, под скользким шёлком, пробежали мелкие, острые мурашки, а в животе сжалось тёплым, тревожным комом.ьОн первым разорвал этот невыносимый, затягивающий контакт. Отвёл глаза, сделал чёткий, решительный шаг назад, освобождая проход, и жестом показал в сторону прихожей.

– Простите ещё раз, что задержал. Я… просто проверю бабушку, посмотрю, как она спит.

Я молча кивнула, уже не в силах говорить, и прошла мимо него, стараясь не задеть, стать как можно уже, раствориться. Но пространство было слишком тесным, а мой шаг – неловким от волнения. Край широкого шёлкового рукава скользнул по его обнажённому запястью. Мимолётное, случайное касание. Но от этой точки соприкосновения по всему моему телу, от кончиков пальцев ног до корней волос, пробежал разряд, яркий, жгучий и беззвучный, заставивший сердце забиться с удвоенной силой.

Я почти побежала в прихожую, к своей сумке, хватая её дрожащими руками. Одевалась я торопливо, не глядя, запихивая ноги в джинсы и натягивая свитер. Когда я, уже одетая, заглянула в комнату, чтобы попрощаться, он стоял в дверях спальни бабушки, прислонившись плечом к косяку. Свет из комнаты, мягкий, ночной, падал на него сзади, делая его силуэт чётким, мощным и загадочным, растворяя черты лица в тени. Он услышал мой шорох, повернул голову и молча, медленно кивнул мне в ответ. Прощальный жест.

Я вышла на лестничную клетку, прислонилась к стене, пытаясь отдышаться, прогнать туман из головы. Война, которую я так старательно вела все эти дни, кончилась. Неожиданным перемирием. Но что началось вместо неё, что зародилось в мимолётном касании, я боялась даже сформулировать мыслью. Это было хуже. Потому что врага можно ненавидеть. А что делать с этим внезапным, острым, чисто животным знанием, что где-то под слоями неприязни, обид, непонимания и социальных ролей скрывается… это? Эта магнитная сила, это необъяснимое влечение, это напряжение, которое тянет, а не отталкивает.

Я шла домой по ночным, почти пустынным улицам, и ледяной ветер, пронизывающий до костей, обжигал лицо. Но внутри, в самой глубине, под кожей, в крови, горел пожар, раздутый одним взглядом, одним нечаянным прикосновением. Пожар, который я не знала, как потушить, потому что для этого нужно было бы признаться самой себе в чём-то непростительном и нелепом: он меня привлекает. Физически, непреодолимо, вопреки всему. Этот наглый, чёрствый, невыносимый сноб, этот ходячий символ всего, что я не люблю и чего опасаюсь в мире. Его тело, его внезапная, обезоруживающая человечность в темноте, его усталость, его молчаливый, тяжёлый взгляд. И это осознание, это предательство самой себя, своих же принципов и обид, было самым страшным, самым сокрушительным открытием за все эти дни. Оно перечёркивало всё.

Глава 8 Марк

Я приехал днем. Сознательно, выбрав время, когда солнце еще высоко и не дает укрыться полумраку, в котором всё искажается и кажется более значимым, чем есть на самом деле. После той странной встречи в коридоре прошло несколько дней, но её образ – уставший, уязвимый, закутанный в шелковый халат бабушки, с распущенными волосами, – не выходил из головы, всплывая в самые неподходящие моменты: во время совещания, за рулем, перед сном. Он был навязчивым и тихим, как назойливая мелодия. Бабушка, как всегда, обрадовалась моему неожиданному, внеплановому визиту, но тут же, хитро прищурившись, пожаловалась на ноющую спину – «отлежала, наверное, или продуло, старая уже». Я собирался предложить вызвать её постоянного, проверенного массажиста, но она энергично махнула рукой.

– Да ну, зачем? Анна поможет, она умеет. Сказала, после обеда займёт, специально для меня выделила время.

Имя, произнесённое ею так легко, так буднично, отозвалось внутри струнным звуком, вибрацией, от которой сжались мышцы живота. Я лишь кивнул, сделав безразличное лицо, и устроился в своём привычном кресле в гостиной, раскрыв ноутбук, делая вид, что погружен в работу, в цифры, в безопасную, предсказуемую реальность. Я ждал её прихода.

Она пришла точно в назначенное время – минута в минуту. Вошла в гостиную, тихо, почти неслышно поздоровалась с бабушкой, обменявшись с ней тёплой, короткой улыбкой. Затем её взгляд скользнул по комнате и нашел меня. Её лицо, только что смягчённое, на долю секунды стало осторожным, каменным, застывшим в нейтральной маске. Я лишь коротко, почти небрежно кивнул в ответ, всем видом показывая, что я здесь просто фон, случайный элемент обстановки, и не собираюсь мешать или участвовать. Она, казалось, смирилась с моим присутствием как с неизбежной, досадной погодной аномалией – солнцу ведь не прикажешь не светить. Она просто приняла это к сведению и вернула всё своё внимание бабушке.

– Клавдия Петровна, ложитесь на живот, пожалуйста, вот здесь, на диване, будет удобнее, – сказала она мягко, помогая бабушке устроиться.

Я притворился погружённым в экран, в графики, но всё моё существо было приковано к тому, что происходило у дивана. Бабушка устроилась на широком, мягком диване, лицом в сторону спинки. Анна придвинула низкий пуфик, села на его краешек, развернувшись к бабушкиной спине. В её руках появился небольшой тёмный стеклянный флакон с маслом. Она перелила немного на ладони, растёрла между ними, и в воздухе повеяло лёгким, травянисто-терпким ароматом – арники, возможно, или какой-то смеси. Запах был лекарственным, но не аптечным, а каким-то домашним, древним. И затем она начала.