Сладкая Арман – Бабки-сводницы, или Любовь по сценарию (страница 5)

Она сделала ещё одну паузу, давая словам впитаться, достигнуть самой глубины. Мастерство. Чистой воды. Всю жизнь на сцене – она знала, как подать историю. Но на этот раз, вопреки моему желанию отгородиться, её слова ударили не в чувство справедливости или долга, а куда глубже. Прямо в то самое место, где хранилась моя собственная, старательно забетонированная, изолированная боль. «Их не стало». Другие обстоятельства, другая часть света, но та же внезапная, невосполнимая пустота. Тот же возраст, когда мир, только построенный, рушится в одночасье, оставляя груду обломков и ощущение ледяного ветра в груди. Только я, получив свой удар, ушёл в бизнес, в цифры, в создание несокрушимой, предсказуемой крепости из денег, статуса и контроля. А она… она пошла в медицину. Прямо навстречу тому чудовищу, которое у неё всё отняло. Чтобы бороться с самой смертью, лицом к лицу.

– Хорошо, бабушка, – сказал я. – Я услышал тебя.

– И? – не отступала она, почуяв слабину. – Что «услышал»? Кивнул и забыл?

– И я подумаю. Тщательно. Довольна? – в моей интонации вновь проскользнула старая усталость от этих воспитательных бесед.

Она что-то пробормотала, вроде «хотя бы это», и в голосе уже звучало глубокое, почти торжествующее удовлетворение. Она добилась своего.

После звонка я долго сидел в полной тишине. «Чтобы то, что случилось с её родителями, не повторялось». Эти слова жгли изнутри, как кислотный след. Это была не просто тяжёлая биография, не просто история преодоления. Это была миссия, оплаченная чудовищной, личной ценой. Моя паранойя, мои меркантильные подозрения в её адрес, мои циничные вопросы на фоне этого выглядели мелко, пошло и невероятно мерзко. Чувство противоречия, которое я испытывал с момента нашего разговора, вспыхнуло с новой, ослепительной силой, смешавшись с чем-то ещё – с острым, тошнотворным отвращением к самому себе. Если это всё правда, то я вёл себя как последнее, самодовольное чудовище. Я судил душу, искорёженную болью, по меркам корпоративной безопасности.

Но нужны были не эмоции, не бабушкины рассказы. Нужны были голые, неопровержимые факты. Вызвал своего ассистента по защищённому видеоканалу. Его изображение возникло моментально.

– Нужно узнать всё про медсестру Анну Светлову. Всё. Историю с родителями, детали, официальные подтверждения. Опеку над братом, её финансовое положение, кредиты, долги. Успеваемость в учёбе. Мотивы. Всё, что можно найти легально. Срочно.

Его кивок был деловит и безэмоционален. Он не спрашивал причин. Через два часа в моём почтовом ящике появился отчёт с меткой «Конфиденциально». Я открыл его, отпив холодного кофе. Данные были сухими. Свидетельства о смерти. Мать и отец. Даты. Причина: полиорганная недостаточность, развившаяся на фоне тяжёлой формы лихорадки Денге. Место: частная клиника в провинции Краби, Таиланд. Выписки из органов опеки – назначение Анны (действительно, совершеннолетней на тот момент) опекуном над несовершеннолетним братом при живом, но пожилом и не обладающем достаточными средствами опекуне-бабушке. Справки из медицинского колледжа и университета – училась на «отлично», даже получала высшую стипендию. График её работы был адским: дневные смены в городской поликлинике, ночные дежурства в частном кардиоцентре. В свободные от работы дни – учёба. Никаких следов проблем с законом, судимостей, непогашенных долгов, кроме стандартной, вполне умеренной ипотеки за трёхкомнатную квартиру в спальном районе, доставшуюся от родителей.

Я закрыл глаза. В темноте под веками, как на экране, выстроился портрет. Портрет человека, которого жизнь била с такой сокрушительной силой, что должно было хватить, чтобы сломать хребет и волю любому. А она не сломалась. Она не просто выстояла – она сжала зубы, подобрала осколки своего мира и пошла в атаку. На систему, на обстоятельства, на саму несправедливость мироздания. Это был сокрушительный, унизительный удар по моей самооценке. Я, Марк Вольнов, который мнил себя таким умным, проницательным, опытным в людях, увидел в её сдержанности, в её осторожном взгляде угрозу. Я принял её силу, её неуступчивость, её гордую, замкнутую осанку – всё, что она выковала в своём личном аду ежедневного труда и памяти, – за признаки расчёта, алчности и скрытой подлости. Я слепил из неё карикатуру, чтобы оправдать своё желание всё контролировать. Я поступил не просто грубо. Я поступил глупо. Примитивно.

Я попытался задавить в себе разгорающееся, липкое чувство вины. Я защищал бабушку. Это был мой долг, моя обязанность. Я провёл проверку. Теперь получил информацию. И эта информация всё меняла. Где-то там, в этой промозглой ночи,она, наверное, только заканчивала свою вторую смену или корпела над учебниками при свете настольной лампы. Тащила на своих плечах свой невероятный крест, даже не подозревая, что кто-то где-то копался в её боли, выставляя её на экран для холодного анализа. А я, со своим собственным крестом, спрятанным в бронированный сейф успеха, считал себя вправе её судить.

Я капитулировал перед фактами. Но признать это вслух, выйти на связь и извиниться – это означало не просто признать ошибку. Это означало расписаться в своей эмоциональной слепоте, в той самой чёрствости, в которой меня только что упрекали. Я не мог. Просто не мог этого сделать. Вместо этого я решил для себя одно – абсолютный, безупречный нейтралитет. Никаких дополнительных проверок, никаких косых взглядов, никаких пренебрежительных интонаций. А если и придётся пересекаться – навещая бабушку или решая организационные моменты, – буду вести себя так, будто того нашего первого, рокового разговора никогда не было. Это было максимальным компромиссом, на который я был способен. Это было всё, что я мог себе позволить.

Глава 7 Анна

Он не появлялся целую неделю. Я продолжала приходить к Клавдии Петровне, оттачивая свой безупречный, безэмоциональный профессионализм до состояния брони. Каждое движение – проверенное, каждое слово – взвешенное, каждый взгляд – направленный строго на объект работы. Я превратилась в идеальный медицинский прибор: функциональный, точный, лишённый всяких излишеств вроде улыбки или личного мнения. Клавдия Петровна скучала по нашим прежним, тёплым разговорам, по смеху за чаем, пыталась расшевелить меня вопросами о жизни, о Сашке, но я была непреклонна, как скала. Я вежливо уклонялась, переводя разговор на её самочувствие или воспоминания её молодости. Я строила стену. Высокую и толстую. Кирпичик за кирпичиком, скрепляя их раствором холодной вежливости и сосредоточенности на обязанностях. Для защиты. От него. От его язвительности, его подозрений, его ледяных, всё видящих глаз. Но стены, как выяснилось, имеют коварное свойство становиться прозрачными, а то и вовсе испаряться, когда ты внутри них, смертельно уставшая, на миг расслабляешься и забываешь о бдительности.

Это случилось в один из тех проклятых дней, когда всё валится из рук и вселенная, кажется, ополчается против тебя. На основной работе – аврал, три сложных пациента подряд, бумажная волокита, отнявшая обеденный перерыв. Потом – два срочных вызова на дом к лежачим больным после своей смены, за которые я, конечно, взялась, потому что деньги лишними не бывают. Сашка сообщил, что задержится на подготовке к олимпиаде по физике, и нужно было не забыть передать деньги репетитору. В метро – давка, чья-то сумка больно пришлась по рёбрам. Я пришла к Клавдии Петровне ближе к девяти вечера, смертельно уставшая, и туманной пеленой в голове. Мысли путались, сбиваясь в один сплошной, тревожный гул.

Выполнила все процедуры механически, на автопилоте: давление, пульс, укол, проветривание комнаты. Помогла ей лечь спать раньше обычного – она жаловалась на слабость и ломоту в костях, и я, к своему ужасу, на секунду задумалась, не подхватила ли она что, и сразу же ощутила новый виток беспокойства.

Мне нужно было просто привести себя в порядок, стереть с себя следы этого адского дня и уехать домой, чтобы хоть что-то успеть. Я зашла в ванную. Скинула потную, пропахшую лекарствами и городом медицинскую форму, и только тогда, стоя в одном белье перед раковиной, умывая прохладной водой лицо, вспомнила, что чистая одежда – джинсы и свитер – осталась в сумке в прихожей. А идти через всю квартиру, практически обнаженной, не хотелось категорически. На крючке двери висел мягкий, тёмно-синий, халат Клавдии Петровны, шёлковый, на завязках, с вышитыми на кармане инициалами. Не думая, почти рефлекторно, я накинула его на себя. Затянула пояс потуже, не глядя в зеркало на своё бледное, уставшее отражение в этом явно чужом, слишком красивом одеянии, и вышла, намереваясь быстрыми, неслышными шагами пересечь пространство, взять одежду и уйти, словно тень.

Я шла по тёмному коридору, где только полоска света из прихожей рисовала на паркете длинную дорожку, и мысли мои были где-то далеко. Я не услышала щелчка ключа в замке. Не услышала шагов по ковру в прихожей. Мы столкнулись буквально нос к носу между гостиной и прихожей, на самой границе света и тени. Я вскрикнула от неожиданности, отпрянув назад, как ошпаренная. Он замер на месте, и его рука инстинктивно взметнулась вперёд, как бы чтобы меня поддержать, не дать упасть, но не коснулась. Замерла в сантиметре от моего плеча, обтянутого тонким шёлком, и затем так же резко опустилась.