Синекдоха – Гроб Энди и Лейли (страница 15)
Чтобы не вызвать гнев.
Они заснули на диване.
В куче одеял и пустых упаковок.
Родители не будили.
Они не интересовались.
Так должно было быть.
Так и было.
Они уснули как два уставших зверя, свалившихся в нору после охоты.
Телевизор ещё гудел где-то в углу, перебрасываясь сценами насилия, скрежетом музыки, криками, но они его уже не слышали.
Они были внутри другого сна.
Диван – старый, продавленный, с пятнами, которые никто уже не пытался отстирать.
Подушки пахли чем-то масляным, телесным, чуть-чуть пылью и старой «Колой».
Энди спал, поджав ноги, обхватив подушку. Лицо – бледное, с остатками крошек на щеке.
Эшли раскинулась рядом, с открытым ртом, в объятиях полуразвернутого пледа.
Один носок – сполз. На пальце – запёкшаяся капля крови от пореза.
Воздух в комнате был сладким. Приторным. Тяжёлым.
Как будто сама комната дышала сиропом.
На кухне – пустые коробки из-под наггетсов.
На полу – прилипшие фантики.
В пепельнице (кто курил – никто не знает) – пепел.
А на подоконнике – серая птица, сидящая без движения, смотрящая внутрь комнаты.
Она не стучала в стекло.
Она просто сидела.
Смотрела.
Как свидетель.
Родители были дома.
Мать пришла ночью, не включая свет.
Прошла мимо дивана, глянула на детей, чуть нахмурилась – и пошла в спальню.
Она не стала спрашивать, почему они спят не в кроватях.
Она не стала проверять, что за пятно на ковре и откуда пахнет одеколоном.
Она знала: если не спрашивать – ничего и не произойдёт.
Отец, как всегда, не пришёл.
Или пришёл – но внутри дома его всё равно не было.
Во сне Энди видел лес.
В нём всё было не так, как в жизни.
Деревья – с лицами.
Листья – как глаза.
Из-под земли торчали руки.
Не мёртвые – ожидающие.
Он шёл и слышал, как кто-то шепчет позади:
– Энди… ты теперь часть. Ты теперь один из нас.
Он не оборачивался.
Он шёл дальше.
Эшли во сне смеялась.
Она сидела на троне, сделанном из школьных парт, бутылок из-под лимонада, коробок из-под фастфуда и упаковок от шоколада.
На коленях у неё – нож.
В волосах – золотые обёртки.
Под ногами – земля, вспаханная, как могила.
Она говорила во сне.
Губы шевелились.
Слова были едва слышны:
– Он теперь мой.
Он теперь знает.
Он теперь – сам.
И за окном шёл дождь.
Всё ещё.
Как будто не заканчивался с момента, когда кровь упала на землю.
И это уже был не просто дождь, а вторая клятва мира – принять всё, что произошло.
И никто не плакал.
И никто не говорил «прости».
Потому что вечность уже началась.
И складывалась она – из льдинок, из лезвия, из лимонада, из тишины.
И из двоих, спящих в обёртках на старом диване.
Нину искали.
Искали вяло, по инерции.