Синекдоха – Гроб Энди и Лейли (страница 16)
Слишком многое происходило в стране, чтобы исчезновение одного ребёнка стало настоящим приоритетом.
Северная Ирландия пылала, и даже в квартале, где жили Эшли и Энди, по вечерам были слышны выстрелы – глухие, как хлопки в руках великана.
Иногда на горизонте полыхало оранжевым – пожары, целые дома, сожжённые боевиками-лоялистами, молчаливой местью по принципу «католик – значит виноват».
Ночь была разорвана вспышками, как тело, которое вскрывают неосторожными руками.
Когда начинались выстрелы или ревела сирена, мама, Рене, говорила только одно:
– Закрой окно.
И они закрывали.
Шторы задергивались – как веки над мёртвыми глазами.
Свет в комнате тускнел.
И всё снова становилось домашним. Безопасным. Липким, как карамель.
Если по телевизору шли новости о терактах – переключали канал.
Без слов.
Просто щелчок – и вот уже снова кто-то убегает от маньяка, снова кто-то смеётся, кто-то страдает в мыльной опере.
Реальность – отменена.
Как неудачная программа.
В школе опрашивали учеников, но не слишком строго.
Вопросы задавались тонким голосом, с натянутыми улыбками, как будто речь шла о потерявшейся куртке.
Директор говорил о «временном отсутствии».
Учителя – о «важных семейных причинах».
Класс – шептался.
Кто-то говорил, что она убежала.
Кто-то – что её похитили.
Кто-то – что она погибла во взрыве.
Энди молчал.
Эшли – смеялась.
Однажды, через несколько дней после исчезновения, Рене зашла в комнату сына.
Это был тихий, обыденный вечер.
На кухне варился чай.
Телевизор гудел в другой комнате.
Эшли играла на улице – в чём именно заключалась её «игра», мать предпочитала не уточнять.
Энди сидел на кровати, скрестив ноги, листая комикс.
Рене постояла у двери несколько секунд, прежде чем сказать:
– А ведь я знаю, что вы были на том заводе.
Просто.
Без интонации.
Как будто сказала: «Ты не убрал за собой посуду».
Энди замер.
Глаза не оторвались от страницы, но зрачки стали стеклянными.
Он не сделал ни одного жеста.
– Я спрашивала тебя.
– Я не знаю, – сказал он. Тихо.
– Хорошо, – кивнула она.
И ушла.
Эта тема больше не поднималась.
После этого разговора ничего не изменилось.
На следующее утро Рене разбудила детей, как всегда.
Подала блины, как всегда.
Позволила не доедать, как всегда.
Слово «Нина» больше не произносилось.
Когда по новостям сообщили, что тело найдено в лесу у заброшенного завода, никто в семье это не прокомментировал.
Никто не сказал: «Ужасно!»
Никто не сказал: «Бедная девочка».
Никто не сказал: «Что мы скажем полиции?»
Рене выключила телевизор.
И включила плиту.
Вечером, когда дети уже разошлись по комнатам – Эшли пялилась в экран, а Энди лежал с книгой, Рене позвала мужа.
Дуглас, как всегда, молча смотрел в окно.
Он был человеком, у которого не было собственного лица, только маска усталости.
Он не задавал вопросов.
Не разгадывал намёков.
Рене сказала:
– Если нас когда-нибудь спросят…
Он повернул голову.
– …скажи, что наши дети никогда не играли на том заводе.
Пауза.