Синекдоха – Гроб Энди и Лейли (страница 17)
– Никогда.
Он кивнул.
И всё.
Это был конец разговора.
Не было страха.
Не было упрёка.
Была только та самая североирландская усталость, когда кругом рушится мир, и ты просто хочешь, чтобы твой дом остался целым.
Не счастливым. Не чистым. Просто – целым.
А потом снова были вечера.
Снова фильмы.
Снова чипсы, лимонад, зефир и страшные сериалы.
Снова тяжёлый, приторный сон на диване.
И дождь за окном.
И лес на горизонте.
Эшли продолжала смеяться.
Энди – молчал.
Иногда во сне он хватался за живот, как будто в нём завёлся кто-то живой.
Иногда замирал, сжимая кулаки до побелевших костяшек.
А Рене каждый день смотрела на них чуть дольше, чем нужно.
И никогда ничего не говорила.
Потому что знала.
И потому что в этом доме правила были простые:
– Ничего не случилось.
– Никто ничего не видел.
– Всё хорошо.
Глава 3
Лёжа
Осень пришла незаметно.
Без начала.
Без первого холодного дня, который люди обычно помнят.
Просто однажды небо перестало быть синим, стало свинцовым, и так и осталось.
Дождь уже не лил – он существовал, как атмосфера, как влажность в воздухе, как тяжесть в костях.
Ветер шуршал мусором вдоль тротуаров, и всё, что было живым, ушло внутрь зданий.
Лёжа – сидя, сидя – лёжа.
Так проходило время.
Энди и Эшли утопали в своём полусне, в вязкой, насыщенной сладостью жизни.
Мир снаружи гремел, бомбил, взрывался.
А их мир медленно бродил, как сироп в бутылке.
Школа была как казарма.
Облупленные стены. Крики в коридорах. Учителя с вечно сорванным голосом.
Или молчащие.
Молчание в школе всегда было страшнее, чем крик.
Там не было тайны, не было интереса.
Только обидчики, наблюдатели, насмешники.
Эшли иногда говорила:
– Школа – это концлагерь, где ты обязан играть в нормального человека.
Эшли почти не ходила туда.
Иногда появлялась ко второму или третьему уроку, с явным выражением скуки.
Иногда – не появлялась вовсе.
Когда спрашивали – она пожимала плечами.
Когда наказывали – она смотрела в окно.
Когда ставили двойки – она рисовала в тетради головы без глаз.
Рене – мать, королева уюта и разрушения – кормила.
Она не запрещала, не ругала, не настаивала.
Она кормила.
И называла дочь так:
– Sweetheart, ты устала.
– Sweetheart, отдохни.
– Sweetheart, хочешь эклерчик?
И Эшли брала эклер.
И не шла в школу.
И лежала.
Лежала и смотрела в потолок, или в телевизор, или в пустоту.
Рене стояла рядом с подносом, улыбалась.
На ней был тёплый халат, в руке чашка чая.
Она была добрая, и была ужасом.