Синекдоха – Гроб Энди и Лейли (страница 14)
И знали, что что-то в лесу стало их другом. Или богом. Или врагом.
Но не имело значения.
Они были вместе.
А значит – никогда не одни.
Даже если за ними наблюдает нечто древнее.
В тот вечер всё было как всегда.
А значит – невыносимо странно.
Потому что ничего не изменилось, хотя всё должно было измениться.
Не было кары. Не было грома.
Только телевизор, как алтарь нового времени, и в нём – война.
Экран шипел, пульсировал, дрожал в лёгкой ряби.
Ведущий новостей – с лицом каменного истукана и очками в толстой оправе – монотонно рассказывал о взрыве.
Армия обороны Ольстера – протестантские фундаменталисты, почти культ.
Они подорвали заминированный автомобиль возле католического роддома – одиннадцать погибших, среди них двое младенцев.
Ведущий говорил об этом так, будто зачитывал прогноз погоды.
– «Ответственность взяла на себя группа, ранее не замеченная в терактах…»
– «По неподтверждённым данным, целью был местный священник…»
– «Католическая община высказывает обеспокоенность…»
– «Однако источники в службе безопасности заявляют, что…»
И вот тут Эшли встала.
Молча. Подошла.
Переключила.
Щелчок.
– Хватит.
– Но…
– Нет.
– Почему?
Она не ответила.
Просто осталась стоять, пока не заговорил другой голос.
Уже не новостной. Уже – играющий страхом.
Фильм.
Фильм ужасов.
Экран мигнул.
Началась сцена:
Темница. Девочка в школьной форме. Монстр с перевязанной головой, в мешковатой одежде, шепчущий:
– Ты хочешь выбраться?
– Да.
– Тогда скажи: «Я тебя люблю».
– Я…
Эшли рассмеялась.
Смеялась как ребёнок, которому пообещали подарок.
Села обратно на диван.
Взяла свою бутылку грушевого лимонада и сделала долгий, шумный глоток.
– Тупо.
– Немного, – согласился Энди.
Он ел чипсы. Безвкусные, слишком жирные.
На столе перед ними – хаос: упаковки, фантики, банки, обёртки, блистеры с жвачкой, салфетки, пластиковые ложки, остатки соуса на крышке контейнера.
Ещё одна бутылка. И ещё.
Грушевый.
Персиковый.
Виноградный.
Яблочный.
Сладость была повсюду.
В зубах, в языке, в нёбе.
Во взгляде.
В смехе.
Эшли нашла какой-то старый рекламный журнал, вырвала оттуда страницу, свернула и зачерпнула ею «Нутеллу» из банки.
– Блевотина.
Съела.
– Но вкусно.
Они ели и пили, как будто пытались закормить пустоту внутри, как будто лимонад и жир могли утопить тень ящика, запах земли, ингалятор в мёртвой руке.
Никто не говорил о Нине.
Это было сакральное табу.
Нельзя упоминать жертву сразу после обряда.
Нужно прожить вечер, как будто всё было нормально.