Синекдоха – Гроб Энди и Лейли (страница 10)
– В следующий раз я возьму с собой фонарик. Там внизу, у ящика, есть лестница. Ведёт в подпол. Мы могли бы спрятать там больше людей.
Она смеялась.
Она уже строила следующий план.
Он смотрел на неё.
Сладкий вкус на языке уже затмил голос.
Он знал, что она говорит. Он слышал слова.
Но они проходили мимо сознания, как прохожие, не задерживаясь.
Нина в ящике.
Тьма.
Влага на дереве.
Молчание.
Он не забыл.
Просто… стало всё равно.
Он снова сделал глоток.
Эшли обернулась и ткнула его в бок:
– Эй. Энди.
Он посмотрел на неё.
– Что?
– Улыбнись.
– Зачем?
– Ты живой.
Она снова улыбнулась.
– А она – пока что тоже.
Он хотел рассердиться. Сказать: «Ты чудовище». Кричать. Уйти.
Но он только кивнул.
Потому что внутри уже наступила зима, и лимонад был её снегом.
Следующий день был чужим.
Небо – бледное, без линии горизонта, будто всё вокруг просто расползлось, как молоко, разлитое по серой клеёнке.
Птицы молчали. Даже вороны, обычно ругающиеся у свалки, замолкли.
Город будто затаил дыхание. Или сделался глухим.
Они шли на завод медленно.
Эшли ела по пути мороженое. Не спеша. Лизала, как кошка – лениво, с удовольствием, время от времени делая громкий хруст вафельного рожка.
Энди молчал.
Он не мог сказать ничего.
Он не знал, что именно в нём умерло за эти сутки, но чувствовал: что-то уже не вернётся.
Когда они вошли в склад, свет был тусклым, расползшимся, как старый плед.
Пыль висела в воздухе слоями, и каждый шаг отзывался в ней, как удар по барабану.
Ящик всё ещё лежал там, где его оставили.
Слегка покосившийся.
Промолчавший всю ночь.
Эшли подошла первая.
Присела на корточки, вытащила арматуру – она с хрустом вышла из петли.
Крышка заскрипела.
Там была Нина.
Её лицо было в тени, губы чуть приоткрыты.
В одной руке – ингалятор.
В другой – кулак, сжатый до белизны.
Она не дышала.
Тело казалось целым, не изломанным, но слишком тихим. Слишком неподвижным.
Никакого крика.
Никакой драмы.
Только мёртвая тишина, густая, как пепел.
Энди побелел.
Даже не побледнел – побелел, как сливы, вываренные в воде, без кожи.
Он осунулся.
Сжал руки вокруг головы, сел на край бетона, открыл рот, но не закричал.
Губы шептали что-то, будто молитву, будто набор слов, лишь бы не остаться одному с тишиной.
Внутри – не было слёз.
Было что-то другое.
Что-то гораздо более древнее.
Как будто в него вошло озеро, холодное и вязкое, и затопило всё живое.
– Она… – прошептал он. – Она…
– Да, – сказала Эшли. Просто.
Без пафоса, без театра.
Как будто они открыли коробку с испорченным продуктом.