Син Мета – Безумен не мечт'атель, а… (страница 2)
«А, точно! – ‘Идиом снял пакет с семенами и направился к кассе. – У них нет самообслуживания…» – подметил он, вновь чувствуя сухость во рту.
Девушка с не тем именем смерила парня взглядом, словно он бессмысленно отвлекал от чего-то важного, и спросила:
– Это всё?
– У тебя хотя бы грядка есть дома? – спросила немысль, подталкивая к осознанию.
– А… Нет… Простите… – ‘Идиом пошел за грядкой, а, по указке из головы, стал набирать полные руки всяких удобрений, лопаток и прочего.
Женский голос торопил, скучая у стойки. Хатен’’’-Риду было неловко под взглядом, прокалывающим спину.
Он вернулся на кассу, не смотря в глаза девушке. В тишине оставил завидную часть сбережений и покинул магазин.
Пакета он не взял: разложил по карманам семена, лопатки, а в кулаках уместил землю и горшок.
У выхода по стеклу дверей усиленно стучал ливень.
‘Идиом тоскливо вздохнул и вышел на улицу.
Перебегая от навеса к навесу, он приближался к продуктовому у дома.
«И всё же… Поможет ли?..» – подумал парень.
– Да чем помочь-то?
Хатен’’’-Рид так погрузился в бездумие, что от резкости немысли наступил на реку тротуара. Заскрипел зубами.
«Едрена вошь! Я хочу… Должен написать книгу. Но здесь, где солнце осветит ничего нового, нет историй. Здесь нет огня в сердцах!»
– Ты хочешь, чтобы я рассказал историю? Думаешь где-то, за тропой, розовые искры бегут по степи?
«Да!»
Немысль в кои-то веки стихла. ‘Идиом почувствовал утрату.
Он закрыл на мгновение глаза, но, открыв, не заметил ничего нового: вода смывала окурки в канализацию; обладатель окурка смыл за собой и закрыл окно; за окном – дверь, измазанная пастельной краской, – дверь приоткрыла не его спальню, а ее обладательница смыла краску с измазанного лица и скинула халат на окуренную свечой одинокую постель.
Дверь с воплем закрылась.
Комната не изменила страстное одиночество в своих границах.
Ничего нового.
Хатен’’’-Рид в тишине добрался до магазина и оставил в ячейке новые покупки. Вода размочила следы. На них смотрел сонный продавец, покачивая головой.
‘Идиом взял пачку дешевых макарон и на кассе самообслуживания добавил пачку дорогих конфет.
Новые покупки он соединил со старыми: поместил в горшок, и побрел домой через тропу по неровной плитке, которая еще утром была выравнена обновлением.
Лифт в ЖК качался, канаты надрывисто скрипели. Кто-то забрал зеркало, которое утром еще висело, и не оповестил.
Лифт остановился. Хр-хр-р (словно храп) – двери распахнулись.
‘Идиом добрался до съемной квартиры по картонным коридорам.
Забрел.
Стряхнул коридорную пыль новостройки и – за неимением мебели – поставил на пол старо-новые покупки.
Так он встал и сам, словно мебель, в одинокой студии без мебели.
Чайник сидел справа от двери, в углу напротив ванной. Матрас развалился в центре под окном, под неработающей батареей, на холодной домашней плитке.
А тумба на кривых ногах, единственная мебель, в углу у окна безучастно смотрела на парня; всю ее жизнь занимало одно: она из последних сил держалась, чтобы не раствориться в пустоте комнаты, пожирающей всё.
Капли с мокрой футболки эхом касались бетонно-плиточного пола. Так бы ‘Идиом и стоял до весны, наверно, прорастая корнями, если бы немысль с горечью не вернулась бы.
– Ты так и будешь стоять, прорастая корнями?
– Наверное, эта история стара как мир…
– Ох… Да поведаю я тебе историю. Самую живую, ибо видел своими глазами!
Д
На поляне лежало тело. На одре из скорбящей травы дремал под луной низкий мужчина с проблесками бледного в белой, но не старой бороде. Раны от когтей светились багровым в серебристом свете. Грудь за клетчатой тканью вздымалась беспокойно.
Боль чувствовал белый олень. Он вышел в лунный свет.
Жутко маленькая голова с человеческими чертами колебалась на гибкой шее. Жутко высокий, как три тела, лежавших на земле, олень наклонился к человеку. Принюхался. И грациозно прошел вокруг него, очерчивая примятой травой.
На четырех рогах сталкивались бирюзовые серьги в виде слёз, пели о боли, ноты касались шрамов человека, танцевали утешая.
Олень остановился, кивнул и лег рядом. Мех едва касался израненной кожи, но дыхание тела смягчилось.
Олень не мог знать, что снилось человеку.
…
Меч. Меч в камне. Тени. Тьма. Меч рассекает мрак. Меч стонет, плачет, меч кричит. Но тьма бездушна и нема.
Глаз. Глаз скверны. Глаз и тьма. Яд прожигает до нутра.
Смерть. Земля принимает смерть огня.
Но рухнет тот, кто должен пасть: без воли не спасти себя. Рухнет зверя пасть .
…
«Бежать. Бежать. Нельзя пропасть!» – олень почувствовал движение рядом. Солнце поднялось. Как поступил и олень, как поступил и человек.
Они смотрели друг на друга один удивленнее другого. О шрамах на теле напоминал только порванный килт, и мужчина не мог поверить, что сам Дирнахеил излечил его. Безымянный мозолистой рукой ощупал грудь, лицо, на котором в утреннем свете бледные пятна стали заметнее для оленьего взора.
Вечно грустные глаза человека налились тоскливой лазурью, и он спросил:
– Ох… Великий Дирнахеил, чем должно платить за лечение? Мне плоховато знаком закон богов, – голос был надрывистым, хриплым, прерывистым на кашель.
«Я не сделал ничего и не знаю ничего, что ты говоришь», – олень ответил не открывая маленького рта.
Он наклонил голову, которая покачивалась от слабого ветра, и задумчиво смотрел на человека, завороженного рогами. Не понимал человек, как столь массивный белый рог мог держаться на облачной шее. »Ему впору висеть над камином короля», – подумал тот, но вскоре опомнился.
– Но… Кто ж залечил мои раны? Но как же ты здесь оказался?
«Я не знаю.»
– Тебя послали боги?
«Я не знаю.»
– Живы ли боги вообще?
«Не знаю.»
Мужчина вздохнул и кивнул себе.
– Эта… У меня не так много нажито, но, наверное, должно отдать всё, что имеешь… Можешь ли ты, великий, пойти со мной?
И Дир пошел.