Син Мета – Безумен не мечт'атель, а… (страница 4)
– Что этот ваш Интырнет такое?
«Сеть… Вернее не совсем та сеть… Чёрт, тебе обязательно знать?»
– Нет, просто люблю новое… В любом случае я не могу тебе ничем помочь.
«Что? Почему?»
– Ты думаешь, что поиски в невидимых струнах мира так просты? Жертвы не просто так придумали…
«А макароны сойдут за жертву»
– Ты смеешься надо мной? Кровь, жизнь питают силу. Вера. Мы ничего из этого не чуем.
«Кто мы?»
– Кхм… – немысль замялась, легкую неуверенность почувствовал ‘Идиом. – Я и мой живот.
«У тебя он есть?»
– Да какая разница? Мои запасы сил не безграничны, если ты не готов дать мне кого-то взамен – нет сделки.
Парень коснулся случайно горла, а после помассировал шею. Прохлада не расслабляла мышцы, не охлаждала сердце.
«А я сойду?»
– Если только с ума, – немысль заинтересованно вздохнула. – Нет. Ты растишь мне брюкву, поэтому пока живешь. Что ты так к ней привязался, к привидению? От них одни беды.
«Мне одиноко.»
– О боги! Заведи собаку, кошку, свинью или…
Но продолжения ‘Идиом не слышал: он заметил горшок на пустом подоконнике. Брюква… Парень схватил керамику и высунул в окно.
– рку… Э-э-э, ты что делаешь?
«Помоги мне, пожалуйста, или выброшу!»
– Пожалуйста… Какое нахальство! Где это видано, чтобы так молились?! – ветер усилился и качнул человеческую руку. – А-а-а… Ладно-ладно, один раз за бесплатно. Поставь обратно!
‘Идиом послушался.
«Спасибо.»
– За что мне это? Сядь и закрой окно, мне холодно, – семя брюквы в земле тоже, наверное, замерзло.
‘Идиом послушался.
– Теперь закрой глаза и подумай о своем привидении.
‘Идиом послушался, припоминая детали о Мин: любимую игру («Меч Паладина»), что она поза-позавчера ела на завтрак, переливающиеся лимонами волосы, привычную пушистую облаками накидку на плечах – всё в аниме стилистике.
– Просто верь.
‘Идиом верил. Странный незнакомец не мог врать.
Человек чувствовал внутри себя невероятный всплеск, но он ощущал только каплю в океане, – хаотичном океана нового с безграничными берегами.
И в этом океане как дельфин резвился незнакомец. Игриво бил по эфиру плавниками и плыл на слышимый только ему запах вишни. Кисло-сладкий свет смешивался с искрами на гладком теле.
– Она приятно пахнет, твое привидение.
«Не правильно так говорить.»
– Да-да, а теперь помолчи. Самое важное.
Запах вишни усиливался, оплетал мягкой струной тело ‘Идиома – до дрожи в коленях. Он не мог и мечтать о том, что чувствовал незнакомец, который добрался до урагана в самом центре океана.
Нечто за гранью взора, перед гранью страстей, обратило на дельфина внимание. Голодный ураган порядка заревел. Незнакомец поделился с ним: выплеснул часть живительной влаги изо рта. И с ее уходом ‘Идиома поколебала несоизмеримая волна отчаяния.
Парень начал задыхаться. Схватился за горло. Согнулся пополам и застонал. Даже он никогда не чувствовал себя столь погребенным. Заживо погребенным под пеленой дикого мрака.
– Ну-ну, выдыхай. Теперь я знаю о ней всё, что нужно…
Й
«Что это вдали кричит?» – Дир указал головой на расколотую гору справа, и шея едва не коснулась земли.
Человек хромал слева, но даже за великой по высоте фигурой оленя видел пурпурный свет. Он опустил взгляд на тропинку. Не желал думать.
– Ну… Мудрецы говорят: это дом богов. Но под конец пятьдесят второй зимы, под конец двадцатого цикла… – безымянный безнадежно высморкался. – Боги мертвы, говорят теперь. Из-за нас. Раньше она напоминала всем, что есть добро. Что есть кто-то, кто борется с концом времен. Теперь напоминает, что есть зло. Конец близок. Так говорят мудрецы.
Дир повернул шею вбок, чтобы лучше видеть дом богов. Маленькие глаза вобрали пурпурный свет и расстелили океаном вокруг изумрудного острова в своем сердце2.
«Люди могут убить богов? Это и есть зло?»
– Эта… Мне не шибко знакомо небесное, моя… Одна женщина говорила, что богов надо питать, иначе они погибнут. Но мы их напитали смертью, и они не устояли. Смерть – зло. Так она говорила.
Они погрузились в тишину. Вокруг холмы сменялись холмами. Цветы – цветами. И тропа сменилась проселочной дорогой. К ним приближалась деревня у реки.
Поселение встречало оживленным запустением. У приземистых домов лежали перевернутые ведра с оторванными ручками; собачьи будки стояли пустые; из курятников не доносилось ни звука; и даже не пахло навозом.
Людей они встретили только у самой переправы на другой берег. Пара крестьян в бирюзовых килтах, таких же как у безымянного, но короче, складывала добро на скромную телегу. Гнилое дерево хрустело, однако держалось.
Мужик-крестьянин стащил берет с лысины, уместил удочку с одного края телеги, а с другого – копье и устало почесал ощипанную бороду.
Баба-крестьянка в это время погремела котелком. Положила его на самый верх, туда, где муж бы не достал, и вытерла пот с морщинистого лба, оставив черную полосу.
Когда пара заметила Дира в паре шагов от себя, она открыла беззубый рот и низко поклонилась.
– Швятой Дирнахеил, прощу, благошлави нашу дороженьку, – сказала шепеляво баба и стала хлопотать в телеге.
Отодвинув хвост коровы, которая была запряжена к повозке, крестьянка достала полотенце, развернула и преподнесла хлеб.
«Я не знаю, что есть слава благ.»
Крестьянин вышел вперед и скомкал берет у груди:
– Вы ж дарити подмогу гонимым… Шлете ветер на пути…
Олень смотрел сквозь пару. Голова покачивалась на ветру. Порыв усилился, пушистые кудри задрожали, и малая ворсинка вырвалась, полетела ввысь, к мистическому пурпуру сияния…
И ветер стих.
Спутник Дира прихромал к деревенским, раскрыл кошель на поясе и достал бумагу с зеленым гербом дуба.
– Эта… Мы можем купить ваш хлеб, но не боле.
Баба с мужиком переглянулись и взмолились как один:
– Тогда сведите нас хотя б к белой дороге. Ходят слух, што демоны стали вылезать из холмов. И не абы какие, а сами отродья Балора! – голоса дрожали, и мужик уронил берет. – Наш круг уж к Лироису ушел. Ток мы задержались. Мы… – крестьянка не могла больше говорить и уткнулась в килт; мужик закончил без нее. – Мы дочурку хоронили. Мы совсем одни…
Безымянный посмотрел на опустевшую деревню. Картина страха теперь вылезала из-за углов с письменами, из-под порогов с солью, из запаха можжевельника, тлеющего за щелями домов.
Взгляд безымянного остановился на доме охотника на окраине, но мужчина отдернул его к загруженной телеге. Подломанному копью. Упитанной корове. Неровному колесу.
Он потряс бумагой.
– Не… Не боле.