Симона Бовуар – Кровь других (страница 7)

Я хорошо помню ее ослепительную улыбку, теплый взгляд и темное золото ее волос. Эта избалованная девушка была блестящей студенткой, знать не знала никаких препятствий и шла по жизни с отважной, чисто светской непринужденностью. Нынешний, уже кончавшийся день стал для нее подлинным триумфом.

– Ну что, пойдем прямо туда или сперва заглянем к тебе? – спросил Жак.

– Давай сперва ко мне, за револьверами.

– Ты думаешь, их надо взять с собой?

– Не помешало бы. Помнишь, в прошлый понедельник, когда те подняли стрельбу, ребятам даже нечем было обороняться.

Уже стемнело; мы шагали по богатым кварталам, и мне было как-то не по себе. Среди всех этих пешеходов, высыпавших на проезжую часть, я чувствовал себя еще более одиноким, чем какой-нибудь атом в эфире. Я был для них только неудобным придатком и ощущал вокруг себя лишь какую-то слепую возню. В этот поздний час магазины уже закрывались; продавщицы выглядывали в окна: им не терпелось вырваться на свободу, к своим ухажерам. Наконец зажглись уличные фонари. Ты убирала конфеты с витрины в лавке и грызла шоколадку, поглядывая сквозь стекло на этих счастливых людей, которые имели право разгуливать по ночам без присмотра, и думая: до чего же грустно быть маленькой! Но я видел за витринным стеклом всего лишь неизвестных девчушек, чья судьба бесконечно вращалась вокруг своей оси, навсегда отделившись от моей.

Оставив позади богатые кварталы, мы зашагали по длинной улице, забитой простонародьем, и наконец добрались до моего жилья. В комнатушке стоял платяной шкаф, служивший мне кладовкой; я достал из него краюху хлеба и сыр.

– У меня осталось немного колбасы, хочешь? – спросил я Жака.

– Нет, – ответил он, – все эти кофе глясе отбили мне аппетит.

Я засунул руку в ящик комода. Под рубашками и носовыми платками лежали два револьвера: один я купил на свои сбережения, второй Жак стащил у своего отца. Я проверил, в порядке ли курки.

С оружием я обращался бережно, ничего не оставляя на волю случая.

– Слушай и запоминай, – сказал я. – Револьвер вынимаешь только при реальной угрозе. Эти мерзавцы были бы страшно рады устроить еще одни национальные похороны.

Жак с интересом взвесил револьвер на ладони.

– Никогда не подумал бы, что из него можно убить, – сказал он. – С виду просто безобидная игрушка. А на самом деле…

Да, это не игрушка. Но разве и я не выглядел просто приличным, безобидным молодым человеком, который сидел рядом со своими товарищами и восторженно аплодировал оратору? Они были моими братьями, и Жак был моим братом по борьбе; нами владел общий, единый порыв. Завтра благодаря нам революция восторжествует, и мы сумеем заткнуть рот тем, кто нас освистывал.

В рубашке, распахнутой на груди, с волосами, спадавшими длинными прядями на румяное лицо, Жак дрался, стискивая зубы, невзирая на удары дубинок, – счастливый, готовый отдать свою жизнь за правое дело.

«Рут! Рут!» Она мечется на постели, зовет кого-то. Я не знаю, кого она зовет. Мы с ней вдвоем в этой комнате, больше никого. Рут… Кто ей мерещится? Я слышу это имя, но не вижу никакого лица. Смотрю на нее… часами смотрю на нее, но под ее сомкнутыми веками ничего не вижу; а вокруг меня теснятся воспоминания – это разворачивается моя история. В общем гомоне звучит выстрел, и сразу же за ним – второй… «Первым выстрелил тот, низенький…»

Убийца… Убийца… Я шел в ночной тьме, шатаясь, переходя на бег, пускаясь в бегство. А он был там – спокойный, среди своих стихов и своих книг. Я схватил его за руку, сунул ему револьвер и послал под пули. Убийца… Там, наверху, – Марсель, который читает или спит в комнате, пропахшей масляными красками, возле своего недвижного морского конька; он ждет Жака. Я всхожу по лестнице; нет, не могу подняться, и спуститься не могу… нужно, чтобы время остановилось, чтобы я исчез, чтобы Марсель исчез, чтобы весь мир исчез; а ступени под моими ногами так крепки, и каждая балясина перил на своем месте, и дверь тоже на своем месте. А за дверью Марсель, он ждет Жака, и я здесь, перед дверью, и сейчас мне придется ему сказать… Одно только слово – и это станет реальностью и останется ею навсегда. Один короткий хлопок, одно слово, и время треснуло, распалось на части, на две половины, которые никогда уже не соединить. Я стучу в дверь.

Сперва Жак, а теперь Элен. И этого еще недостаточно. Потом придет черед Лорана… А мгновения продолжают свой бег, подгоняя друг друга, безжалостно толкая меня вперед. Иди, иди туда, во тьму будущего! Решайся! Жизнь станет гнать тебя к новым трупам, к новым рыдающим женщинам, к новым дверям тюремных камер, которые захлопываются и открываются – открываются, чтобы впустить смерть. На стенах Парижа, на белых кафельных плитках метро – желтые, совсем свеженькие объявления с новыми именами. «Не ходи туда!» И значит, все будет напрасно, и она тоже умрет напрасно. Ах, как остановить эту неумолимую колесницу смерти?! Вперед, вперед, решайся! Каждый удар моего сердца выбрасывает в мир неумолимое решение. Закрыть дверь, закрыть глаза. Решиться закрыть дверь, закрыть глаза.

И нет никакого спасения. Нет даже опьяняющего отчаяния и слепой решимости, потому что ты здесь, на этой кровати, в безжалостном свете смерти.

Глава II

Велосипед, как всегда, стоял на своем месте, прислоненный к темной каменной стене, – новенький, нарядный, с бледно-голубой рамой и никелированным рулем. Он выглядел таким ладным, таким элегантным, что казалось, будто он и сейчас – здесь, на стоянке – стремительно рассекает воздух; никогда еще Элен не видела такого красавца-велосипеда. «Я перекрашу его в темно-зеленый цвет, – подумала она, – тогда он будет еще лучше». И, помрачнев, отошла от окна. К чему все это – любоваться чужим велосипедом, восхищаться его красотой… Вот уже неделя, как ей ничего другого не оставалось. «Такая заманчивая добыча!» – она неотрывно думала об этом, двадцать раз на дню выглядывала в окно, но до сих пор так и не отважилась сесть на этот велосипед. «Старею, что ли?» – грустно подумала Элен. В детстве она делала все, что придет в голову, сразу, не колеблясь ни минуты… Она вытерла кисть о свой фартук. Ну вот и кончился очередной рабочий день. А завтра начнется следующий, точно такой же. Элен вынула из сумки картонный календарик и замазала серой краской пустую клеточку – 20 ноября 1934 года. Серый, черный… и только два красных дня с начала месяца. Внизу, у входа в лавку, звякнул колокольчик. Элен спустилась по лестнице.

Посреди лавки стоял маленький мальчик, робко оглядывая стеклянные банки с конфетами.

– Чего желаете? – спросила Элен.

– Вот это, – ответил он, указав пальцем на шоколадный трюфель.

Элен достала щипчиками конфету и завернула ее в папиросную бумагу.

– С вас один франк.

Она бросила монету в кассовый ящик и посмотрела в витринное окно, провожая взглядом мальчишку, который шел по улице, жуя свою сладкую добычу. Наверно, идет домой после уроков; в это унылое предвечернее время все возвращаются домой; вот и они тоже скоро вернутся. Вечерний сумрак окутывал банки с конфетами. Элен почувствовала во рту привычный прогорклый вкус.

Она отворила заднюю дверь, ведущую во двор; велосипедный руль и крылья блестели даже сейчас, в сумерках.

Она подошла к велосипеду; как было бы приятно усесться на это красивое желтое кожаное седло и сжать руками этот мощный руль! Элен покосилась на окошко каморки консьержки. Казалось, та нарочно не выходит все эти дни во двор. «И все-таки я хочу его, он мне нужен! – сказала себе Элен. – Такой блестящий, такой чистенький и веселый; изящный и в то же время прочный, с этими его сквозными колесами и выпуклыми надежными шинами». Она пощупала тоненькую спицу, погладила шину кирпичного цвета, твердую, как камень, – трудно было представить себе, что это всего лишь резиновая оболочка с накачанным в нее воздухом. Отступив назад, Элен залюбовалась велосипедом: какой гордый у него вид, гордый и – свободный. «Я поеду на нем куда захочу. И верну его назад поздно вечером. Луч от его фонарика побежит впереди по тихим ночным улицам, а я буду слушать легкое поскрипывание седла и педалей. Буду его холить и лелеять, заведу ручную масленку, как у всех механиков, чтобы смазывать шарниры».

Подняв голову, Элен взглянула на окна четвертого этажа. «Лишь бы хозяйка не побоялась воров и не забрала его в свою квартиру!» У Элен гудела голова, а губы и руки дрожали от вожделения. «Сразу, как только консьержка уйдет куда-нибудь…» Но тут у двери лавки затрезвонил колокольчик, и Элен ринулась туда.

– Это ты, Поль! Вот молодец, что зашел! – радостно воскликнула она.

Поль обнял ее и чмокнул в щеку; она ответила беглым поцелуем.

– Ты мне поможешь закрыть лавку? А потом поднимись ко мне наверх. Хочешь, я сварю тебе какао?

– Нет, поздно уже, – ответил Поль. Открыв дверь, он поднял один из тяжелых молочных бидонов, стоявших на тротуаре. – Ты всегда удивляешься, когда кто-нибудь отказывается от какао! – со смехом сказал он. – В первый раз, когда я тебя увидел, ты тоже непременно хотела влить в меня какао!

– Это был единственный способ соблазнить тебя, – ответила Элен.

– Ну, для этого даже какао не понадобилось, – ответил Поль.

– Что верно, то верно, ты всегда был моим бескорыстным рыцарем, – признала Элен. И с улыбкой продолжила: – Слушай, поведи меня куда-нибудь ужинать. У меня есть немного денег, я тебя приглашаю!