Симона Бовуар – Кровь других (страница 54)

Глава XII

Элен положила пилку на ночной столик и окунула левую руку в мисочку с пенной водой. Она полулежала на диване, задернув шторы и включив лампу у изголовья: так ей легче было представить, что день скоро кончится, хотя она прекрасно знала, что он еще в самом разгаре. За окном угадывались синее небо и мягкое майское воскресенье. Кондитерская лавка внизу была открыта; там детишки лакомились розовым мороженым в картонных стаканчиках. Элен вынула руку из мисочки, взяла спичку, обмотанную ватой, смочила ее в воде и начала поддевать отмершую кожу около ногтей. И вот так каждый день: сколько же времени приходится убивать на это занятие… сколько лет?.. Даже если бы он меня любил, что это изменило бы? Две устрицы в одной раковине… И пусть всегда была бы эта тишина и этот всплеск голубой, тепловатой воды… Она натянула юбку на колени. В дверь постучали.

– Войдите!

Это была Ивонна, с букетом фиалок в руке. Выглядела она как-то странно.

– Ну вот, началось, – сказала она.

Ее улыбка была какой-то натянутой, притворной, словно она хотела разыграть Элен.

– Что случилось?

– Они у нас в доме, забирают всех евреев.

– Не может быть! – изумленно воскликнула Элен и вгляделась в Ивонну: та продолжала улыбаться, но ее лицо было искажено.

– Это правда, – сказала она, и у нее затряслись губы. – Что мне делать? Я не хочу, чтобы они отправили меня в Польшу.

– Но что все-таки происходит? – спросила Элен.

– Толком не знаю. Я вышла погулять, на обратном пути остановилась около дома, чтобы купить фиалки, и цветочница велела мне бежать подальше.

Элен вскочила с дивана:

– Не бойся, никуда они тебя не увезут!

– Я боюсь за мать, – ответила Ивонна. – Если меня там не будет, они ее не пощадят. Может, они ее сейчас избивают!

– Тебе нельзя здесь оставаться, – сказала Элен. – Она первым делом пошлет их ко мне, в эту квартиру. Идем отсюда!

– Элен, я не могу бросить ее вот так, не зная, что будет дальше, – сказала Ивонна, умоляюще глядя на подругу. – Ты не могла бы сходить туда, посмотреть? Если мне нужно будет вернуться домой, ты только скажи, и я вернусь.

– Сейчас пойду, – ответила Элен и стала надевать пальто. – Где мне тебя найти?

– Я думала спрятаться в Сент-Этьенн-дю-Мон. Они устроили облаву во всем квартале, но вряд ли будут обыскивать церкви.

Девушки бегом спустились по лестнице.

– Значит, они увозят евреев. Не могу в это поверить! – сказала Элен.

Ивонна взглянула на нее с грустной иронией:

– А я могу. Я знала, что так и будет, – и тронула Элен за плечо. – Беги скорее! Я буду тебя ждать в часовне Святой Девы.

Элен помчалась со всех ног, но как бы она ни спешила, скорбный взгляд Ивонны преследовал девушку; ее горло сжималось от стыда. «Я в это не верила, я об этом не думала и спала спокойно, а она в это время лежала без сна и ждала… Я полировала себе ногти, а в это время они увозили евреев! Только что я сидела в своей уютной спаленке, в тишине и покое, и скучала, а за окном был день, в котором люди живут и страдают…»

Элен замедлила шаг – она запыхалась от бега. Улицы выглядели как всегда – было воскресенье, такое же, как все другие; одно из тех долгих воскресений, когда ничего не происходит.

Девушка вошла в парадное; там стояли двое полицейских; по всему дому разносились крики, хлопали двери, что-то тяжелое с грохотом падало на пол, какая-то женщина хрипло кричала на незнакомом языке. На середине лестницы Элен столкнулась с еще одним полицейским – он нес грудного ребенка и выглядел смущенным и растерянным. Девушка остановилась на площадке второго этажа; дверь маленькой квартирки была распахнута, оттуда доносились мужские голоса. Элен вошла и позвала:

– Ивонна!

Из задней комнаты вышел полицейский.

– Ага, явилась! – сказал он.

– Я не Ивонна, – ответила Элен.

– Ну, это мы сейчас проверим. Входите туда!

Элен заколебалась: дверь, распахнутая настежь, вела в спальню, куда прежде никого не пускали; там всегда было темно, из нее веяло ночными кошмарами и безумием. Сейчас в ней горел свет и у изножья кровати стояли двое полицейских. Мадам Коц лежала, укрывшись до подбородка одеялами; одна только голова была видна – бритая голова с дряблыми щеками и черным пушком на макушке.

– А где Ивонна? – спросила она.

– Ваши документы! – приказал полицейский.

Элен вынула из сумки удостоверение личности, продуктовые карточки и спросила:

– Что случилось?

– Где же Ивонна? – повторила мадам Коц. – Она никогда не уходит надолго!

Тем временем полицейский изучал документы Элен и что-то записывал в свой блокнот.

– Ну ладно, – сказал он наконец разочарованно. – Так что вам здесь нужно?

– Я пришла повидаться с подругой.

– А вы не знаете, где она?

– Нет.

– Да она сейчас вернется! – умоляюще произнесла мадам Коц.

– Ну так скажите ей, чтобы не вздумала пуститься в бега, – сказал полицейский. – Завтра сюда придут немцы, и если они ее не найдут, то будут не так снисходительны, как мы!

Оба полицейских удалились, с грохотом захлопнув за собой дверь.

– Она меня убьет! – сказала мадам Коц и закрыла глаза. – Ах, я умираю, умираю… Дайте мне мою микстуру, скорее!

Элен взяла наугад один из пузырьков на ночном столике и налила в ложку микстуру.

– Спасибо, – сказала, тяжело дыша, мадам Коц. – Скажите ей, чтобы она быстрее шла домой, иначе они меня убьют!

– Никто вас не убьет, – ответила Элен. – Не бойтесь, я навещу вас сегодня вечером. И буду вам помогать.

– А Ивонна? Где же Ивонна?

– Понятия не имею, – ответила Элен. – Ну, до свидания!

Она вышла из спальни и прикрыла за собой дверь. На столике Ивонны стояла пустая цветочная ваза, рядом лежали ножницы, булавки, катушки ниток. На ручке оконной створки висело голубое трикотажное платье с белой отделкой. Так и казалось, что хозяйка вернется сюда через каких-нибудь пять минут. На улице она купила фиалки. Но теперь цветочная ваза останется пустой – Ивонна сюда уже не вернется. На этажерке с книгами лежал плюшевый медвежонок, которого Элен стащила для нее десять лет назад. Сейчас он выглядел осиротевшим.

Элен спрятала его в свою сумку. На лестнице было тихо, чудилось, будто дом опустел, весь разом. Элен вышла на улицу; цветочница по-прежнему сидела на складном стульчике, рядом со своей зеленой тележкой. Никогда больше Ивонна не будет покупать у нее цветы, никогда не войдет в эту булочную. Куда ей теперь деваться? Одинокая, потерянная, без друзей… А я-то хороша – задернула занавески и стала полировать ногти!..

Вдруг она остановилась: на площади Контрэскарп стояли четыре автобуса. Два из них, слева от разделительной полосы, были пусты; два других, справа, были набиты детьми. С улицы Муфтар выходила длинная череда женщин под конвоем полицейских. Они шагали, с узлами в руках, по две в каждом ряду. На маленькой площади царила мертвая тишина. Из окон автобусов на них глядели детские личики – смуглые, затравленные. А на обочинах неподвижно стояли люди – стояли и смотрели.

Женщины прошли через разделительную полосу и направились к пустым автобусам. Одна из них вела за руку девочку – совсем маленькую, с темными косичками, перевязанными красными ленточками. К ним подошел полицейский и сказал несколько слов, которые Элен не расслышала.

– Нет! – ответила женщина. – Ни за что!

– Не упрямьтесь, – сказал полицейский. – Вам ее вернут позже. – И он взял девочку на руки.

– Нет-нет! – воскликнула женщина, вцепившись обеими руками в рукав полицейского. Теперь она кричала во весь голос: – Рут, малышка моя, Рут!

Ребенок громко заплакал. Элен сжала кулаки, слезы жгли ей глаза. Неужели мы ничего не можем сделать?! Что, если нам всем наброситься на этих полицейских, отнять у них девочку? Но никто не двинулся с места. Полицейский посадил Рут в один из автобусов, стоявших справа. Она кричала. Многие дети, сидевшие в автобусе, тоже подняли крик.

А женщина стояла, как каменная, посреди площади. Автобус медленно тронулся с места.

– Рут! Рут! – закричала ее мать и побежала вслед за ним.

На ней были туфли со стоптанными каблуками, и она бежала неуклюже, то и дело оступаясь. Сержант шел за ней следом, не торопясь, широким мужским шагом. Женщина еще раз крикнула: «Рут!», пронзительно и безнадежно. Потом остановилась на углу и стиснула голову руками. На маленькой площади царила мертвая тишина, и женщина стояла там, в этом голубом воскресном свете, стиснув голову руками, – казалось, у нее вот-вот разорвется сердце. Сержант подошел к ней и взял за плечо.

«Ох, почему… почему?» – с отчаянием подумала Элен. Она плакала, но стояла, не двигаясь, как все остальные, – плакала и смотрела. Она была там, но ее присутствие ничего не меняло. И она пошла через площадь. «Как будто я не существую. Но ведь я существую! Существую в своей запертой комнате, в пустоте. И ничего не значу. Разве это моя вина?» Перед Пантеоном стоял туристический автобус; из него выходили немецкие солдаты, они выглядели какими-то усталыми и мало напоминали тех наглых завоевателей, которые орали «Хайль!», проезжая по дорогам. «А я смотрела, как мимо меня проходит История… Но это была и моя История! И все, что сейчас творится, происходит со мной!»

Она вошла в церковь. Под каменными сводами гулко звучал орган; центральный неф был заполнен молящимися; маленькие дети стояли рядом со своими матерями, как и полагается в семье, и все сердца радовались музыке, свету и ароматам ладана. В глубине часовни, за легкой дымкой, поднимавшейся от горевших свечек, беззаботно улыбалась Святая Дева. Элен тронула Ивонну за плечо.