Симона Бовуар – Кровь других (страница 52)

– Ну, твоя политическая пассивность меня бы не шокировала. Ты ведь всегда ставил на бесчеловечное в людях.

– И проиграл, – ответил Марсель.

Наступило молчание. Потом я сказал:

– Я могу предложить тебе кое-что…

– Давай говори.

– Ну так вот: дом, где мы собираемся хранить оружие и устроить типографию, еще ни за кем официально не числится. Нам нужен человек, не связанный с нами, так сказать, посторонний. Ты женат, это лишний козырь в твою пользу. От тебя ничего особо не потребуется: просто жить там и заниматься скульптурой или живописью.

– Где он находится, этот твой домик? – спросил Марсель.

– Под Парижем. В Медоне.

– В Медоне, – повторил он с недовольным видом. – Ну ладно, мне выбирать не приходится.

– Только учти, – сказал я. – Ты рискуешь своей жизнью и жизнью Денизы.

Марсель усмехнулся:

– Дениза будет просто счастлива.

– А ты уверен, что принял мое предложение не ради того, чтобы оказать мне услугу?

– Да какое это имеет значение? – с той же усмешкой ответил Марсель. – Ты должен заботиться только об успехе своего дела.

– Не только, – ответил я. Какой-то странный внутренний голос не давал мне покоя. А ведь я думал, что давно заглушил его. Сначала Жак… – Я не хочу, чтобы ты согласился работать вслепую.

– Похоже, ты еще не научился командовать, – усмехнулся Марсель.

– Наверно, – ответил я.

Мне уже было не до улыбок. Он серьезно взглянул на меня:

– Ты все так же самонадеян. Неужели думаешь, что сможешь командовать мной? Я ведь делаю только то, что мне нравится.

– Все будет так, как ты пожелаешь, – ответил я, но мне было не по себе.

Почему именно он? Знать, чего хочешь, и делать это… Казалось бы, все так просто. Я хотел иметь оружие, помещение, где мог бы его прятать, и жильца, чтобы его охранять. Но я не хотел, чтобы им стал именно Марсель, не хотел подвергать его опасности. Тогда кто же? И почему Виньон, а не Марсель? Конечная цель была ясна, но она не определяла предстоящий ненадежный путь. Тут не годились никакие средства. Так почему же ты?

Он привел меня сюда. И ты здесь, ты умираешь, а я смотрю, как ты умираешь… Она мечется, стонет:

– Рут! Рут!

Кого это она зовет? Кто она, эта Рут? Я не знаю. Нынче история разворачивается так быстро, словно я очутился на дне реки и в легких осталось воздуха лишь на несколько секунд. На глубине реки. На глубине отчаяния. По дорогам разъезжают фургоны. Один такой фургон – немецкий, набитый тяжелыми ящиками, – даже въезжает в Париж. Водитель думает, что везет масло и ветчину; ему щедро заплатили за доставку. А вот и вилла в Медоне; они выгружают мебель, матрасы, тюки с бельем; выгружают и другие ящики. Несмотря на холод, Марсель трудится в одной рубашке, засучив рукава; к его вспотевшему лицу прилипла пыль. Он спускается по лесенке в подпол, сгибаясь под тяжестью мешка с порохом, и смеется… Потом я сижу в гостиной, где Дениза расстелила свои ковры и расставила мебель; в печке гудит огонь, а я показываю Лорану тоненькую красную линию, вьющуюся по карте Парижа.

– Смотри: первый поворот направо, второй налево, а дальше едем по бульвару.

– Ясно, – говорит он, – я все понял.

– Ты хорошо запомнил маршрут?

– Могу даже нарисовать по памяти.

Я комкаю листок и бросаю его в печку. Марсель сидит за шахматной доской; он размышляет. Дениза ходит взад-вперед по комнате.

– Хорошо бы начать с гестапо, – говорит Лоран.

Я смотрю на него: курчавые волосы, голубые глаза, жесткая складка рта – никогда еще я не разглядывал его так внимательно. Он не похож на Жака, но его кровь такого же цвета.

– У тебя в карманах ничего подозрительного нет?

– Не бойся, все в порядке, – говорит он и, вынув из бумажника фальшивое удостоверение личности, с довольным видом разглядывает его. – Отлично сделано! Скажи-ка, есть ли новости от Перье?

– Нет, ничего. Он все еще где-то там, у них. Как только его переведут в лагерь, мы попытаемся установить с ним связь.

– Похоже, что ячейка обнаружена, – говорит Дениза. – А священник уверяет, что никогда и не думал вешаться.

– Что ж, вполне возможно – странно было бы вешаться в его положении…

Я смотрю на стенные часы. Пять минут одиннадцатого – еще слишком рано. Встаю и подхожу к Марселю:

– Ну что, король защищается?

Он поднимает голову:

– Сердце не лежит к игре; нельзя делать две вещи разом.

– Я рад, что ты решил снова заняться живописью.

– Я тоже рад, – с улыбкой отвечает Марсель; он понимает, что мне нужно сейчас говорить, говорить о чем-нибудь постороннем. – Я был дураком.

– И тебе больше не кажется, что живопись – дурацкое занятие?

– Нет, – отвечает Марсель, – в лагере я многое понял. Ребята попросили меня расписать фресками читальный зал – видел бы ты, какими глазами они на них смотрели! Это было потрясающе – такое искреннее восхищение! Оно буквально перевернуло меня!

– Я-то всегда был уверен, что тебе прежде всего нужны зрители, – сказал я.

– И это тоже было моим заблуждением, – ответил Марсель. – Ведь я хотел, чтобы моя картина существовала сама по себе, не нуждаясь ни в каких зрителях. А на самом деле картины существуют только тогда, когда на них смотрят. Хотя, вообще-то, все наоборот: ведь это я вдыхаю в них жизнь! – Он усмехнулся – таинственно и чуточку хищно. – Понимаешь, вначале картина свободна, но вот прихожу я и насилую ее свободу, отнимаю ее, но в то же время оставляю свободной. Это куда интереснее, чем изготавливать какие-то вещи.

– Да, – сказал я, с любопытством глядя на него. – Так вот почему ты стал внимательнее к тому, что происходит вокруг тебя?

– Ну конечно, – сказал Марсель. – Мне же хочется выбирать своих зрителей.

Я положил руку ему на плечо. Теперь я был спокоен: с ним все благополучно. Да я никогда особо и не волновался на его счет. Я был уверен, что он всегда делал лишь то, что хотел. Я спрашиваю Денизу:

– А что, тот лысый тип все еще бродит тут?

– Я его уже три дня не видела, – с улыбкой отвечает она. – Наверно, мне почудилось: мы его совершенно не интересовали. Да и с какой стати?

– Ты права.

Она говорит спокойно, но у нее под глазами тени. По ночам ее мучат кошмары, а днем она высматривает чужих за садовой решеткой. Я знаю, что она не отступит перед опасностью, не предаст. Останется на высоте порученных ей задач. Но она не выбирала смерть – она выбрала только особый способ жизни. Ей страшно. Смерть может прийти в любой момент, пусть даже в виде глупой случайности: вдруг где-нибудь разорвется веревка или унесет бурный поток. «Как это прекрасно – предоставить людям свободу!» Только где она – эта свобода?

– Подлить вам кофе? Он еще не остыл… – спрашивает она.

– Спасибо, с удовольствием.

Она наполняет наши чашки. Часы показывают двадцать минут одиннадцатого. Лоран шумно прихлебывает свой кофе. Он всем доволен. Он был бы даже рад умереть вместе, но твердо уверен, что не умрет именно потому, что работает со мной. Хорошо ли я все обдумал? Я тщательно проверил предохранитель, все предусмотрел. Отставляю чашку и говорю:

– Ну пошли.

Дениза испуганно смотрит на меня:

– Как? Разве вы идете с Лораном?

– Конечно иду.

– Но вы не должны… Что будет с Движением, если с вами что-нибудь случится?!

– Да-да, я знаю: «Генералы умирают в своих постелях». Но я не считаю себя генералом.

– А надо бы! – отвечает Дениза. – Вы же прекрасно знаете, что никто не сможет вас заменить.

– А вы хотите, чтобы я позволил своим товарищам рисковать жизнью, а сам сидел дома, попивая кофеек? После такого я стал бы себя презирать.

Дениза осуждающе смотрит на меня: