Симона Бовуар – Кровь других (страница 51)

– Конечно, – ответила Элен и встала.

Он держал меня в объятиях, и мы танцевали; знамена развевались и хлопали на ветру, под голубым небом, а потом он произнес речь, стоя на эстраде, и все запели… «Вот это было мое, – тоскливо подумала она. – Мое прошлое! Я увезу его с собой в Берлин!» Герр Бергман крепко обнимал ее за талию. Он танцевал хорошо, но как-то очень уж старательно. Их шаги совпадали, и все-таки каждый из двоих выглядел одиноким. Элен подумала: «Он держит меня в своих объятиях» – и бросила взгляд в зеркало на стене. Да, в его объятиях. И это я. Она видела себя. И Дениза ее видела. И Марсель, и Жан, и Ивонна – все они сейчас меня видят.

– Прошу прощения, – сказала она, высвободилась из рук своего партнера и пошла к столику.

– Что случилось? – спросил герр Бергман отеческим тоном и с улыбкой добавил: – Неужто я так плохо танцую?

– Нет, просто я очень устала, – ответила Элен и села.

Она даже не пыталась улыбнуться, ей больше не хотелось улыбаться. «Они видят меня, они живы. И Жан жив…» Она стиснула руками голову. Это все потому, что я не хотела страдать: я лгала и поэтому существую. И никогда не переставала существовать. А теперь я поеду в Берлин – со всем своим прошлым, – я, которую он держал в объятиях. Вот она – моя жизнь, моя нынешняя жизнь…

– Выпейте глоток шампанского, – сочувственно сказал герр Бергман.

– Благодарю, – ответила она и отпила шипучую жидкость.

«Я лгала, чтобы забыть, чтобы отомстить за себя. Я выбрала ложь, согласилась прийти сюда… с этим человеком». Внезапно ей почудилось, что в ее сердце вонзились тысячи иголок. «Я существую, и я навсегда потеряла Жана».

– Ну как, вам полегчало?

– Да, – ответила Элен.

Она узнавала этот протяжный стон, исходящий из ее сердца, узнавала его биение и вкус слюны во рту. Это я. Да, это я. Это наше поражение. Их победа. И наши пленные… Она взглянула на Бергмана и сказала:

– Я не думаю, что смогу поехать в Берлин.

Глава XI

Я погубил тебя, погубил напрасно – твоя смерть никому не была нужна. Ведь я мог поехать туда сам, мог послать Жанну или Клер… а собственно, почему Жанну? Почему Клер? Почему тебя? Как я посмел выбирать? Помню, он говорил: «Нужно действовать ради того, что хочешь». Это было вчера. И больше я ничего не могу сказать. Может, он был прав. А может, нет. Но поскольку я ничего не могу сказать, нужно, чтобы этот голос умолк. Нужно, чтобы моя жизнь умолкла.

Но голос звучит, и история разворачивается. Моя история. А ты молчишь, и твои веки по-прежнему сомкнуты. Скоро наступит рассвет. И ты умолкнешь навсегда, а я заговорю во весь голос. И скажу Лорану: «Иди туда!» или «Не ходи туда!». Нет, я не заговорю.

А вот он говорил. Он знал, чего хочет, и говорил. Говорил, шагая по пустынным улицам, говорил в своей комнате, говорил по всему Парижу, а по воскресеньям говорил на фермах Морвана, на фермах Нормандии и Бретани, говорил с крестьянами, которые давно уже закопали в землю свои ружья. Его слушали крестьяне, рабочие, буржуа. Его слушали в Англии, а иногда по вечерам радио отвечало ему: «На могилах расцветут маки»[19]. Самолеты сбрасывали на поля Нормандии и Бретани пулеметы и гранаты.

– Скоро начнется, и тогда уж не остановить!

Они арендовали в предместье домик, стоявший на отшибе, а месье Бломар обещал раздобыть оборудование для типографии. Типография… Арсенал… Мы поедем в грузовичке за оружием, и все начнется. Наконец-то начнется – благодаря мне, а не вопреки; начнется, потому что я этого захотел.

Он вздрогнул: кто-то стучал в дверь.

Я не сразу признал его: эта бритая голова и клочковатая борода…

– Ну привет! – со смехом сказал Марсель.

– Как ты здесь очутился? Сбежал, что ли?

– Ты же не думаешь, что они выдали мне пропуск! – ответил Марсель.

Он вошел и оглядел комнату.

– Ого, ты сохранил мои картины, – сказал он с довольным видом и с минуту молча разглядывал их.

Я схватил его за плечо:

– Прямо не верится, что ты здесь, передо мной!

– Не сомневайся, это я, – ответил он.

Я достал из шкафа хлеб и масло:

– Ты наверняка хочешь есть.

– Страшно хочу! – Марсель сел к столу. – Правду говорят, что в Париже голод?

– Пока еще нет, – ответил я и поставил на огонь кастрюлю с картошкой.

Марсель здесь, Марсель с его массивной головой, мощными руками и зловещей ухмылкой каннибала; он заполнял собой всю мою комнату. Я был безмерно счастлив.

– А мы-то боялись, что тебя угонят в Германию.

– Они и хотели меня угнать, – сказал Марсель.

– Трудно было выбраться оттуда?

– Да нет, я ведь люблю ходить пешком, – ответил Марсель, намазывая маслом ломоть хлеба. Потом поднял голову: – Ты лучше расскажи, как тут у вас.

Я пожал плечами.

– Немцы гуляют по бульварам? – спросил он. – И вы сидите рядом с ними в метро? Они спрашивают у вас дорогу, а вы им отвечаете?

– Да, все так, – ответил я. – Но долго это не продлится.

И я начал рассказывать. Он ел и слушал.

– Значит, ты у нас теперь главарь движения террористов? – сказал он и расхохотался. – Нет, правда – даже от самого бесполезного человека можно ждать чего угодно!

– Нам сочувствуют и помогают многие люди. Можешь себе представить: я даже помирился со своим отцом! Буржуа-националисты наши сторонники.

– Здорово! – ответил Марсель.

Он все еще ел. Несмотря на бороду и бритую, как у каторжника, голову, он был похож на себя прежнего.

– Ну а что ты собираешься делать? – спросил я. – Хочешь, я дам тебе адрес одного приятеля, он живет около Морфлео-ле-Мин и поможет перейти демаркационную линию.

– А мне придется там регистрироваться? – спросил Марсель.

– Придется, если хочешь жить легально.

– Ладно, поеду туда.

– Ну а что дальше? – спросил я. – Будешь снова играть в шахматы?

– Я много играл в лагере; под конец даже мог провести одновременно семь партий с закрытыми глазами.

– Ну а как там вообще было?

– Там было спокойно. – Марсель вынул из кармана свою трубку. – У тебя табак найдется?

Я протянул ему свой кисет; он с восхищенным видом взвесил его на руке:

– Неужели весь отдаешь?

– А там у тебя его не было?

– Ну, не то чтобы часто… – Он медленно набил трубку и спросил: – У тебя найдется работенка для меня?

– Считаешь, что можешь работать с нами?

– Смотря что делать. Я не хочу заниматься писаниной или толкать речи.

– Но я же не могу поручить тебе бросать бомбы и поджигать гаражи. Ты сам подорвешься в первый же день.

– Это верно, – сокрушенно ответил Марсель.

Я колебался: было у нас одно дело, в котором он мог бы помочь…

– Скажи, ты действительно хочешь участвовать в борьбе?

– А тебя это удивляет? Или ты думаешь, что играть в шахматы можно при любом режиме?