Симона Бовуар – Кровь других (страница 50)

– О, вы не пожалеете! – заверил ее герр Бергман. – Во Франции вам уже не удастся сделать карьеру. Скоро от Лиона ничего не останется. И хозяевами шелкового производства станем мы![18]

Он говорил это со спокойным самодовольством, которое неожиданно подчеркнуло его сходство с офицерами за соседними столиками.

– Давайте повременим немного, – ответила с легкой усмешкой Элен. – Дело еще не кончено.

– О нет, оно только начинается! – объявил герр Бергман и налил в рюмку Элен немного сладкого бордо. – Франция и Германия созданы для единения. И вот пример – вы и я: наше сотрудничество несомненно будет плодотворным! Я произвожу ткани, а вы, – галантно добавил он, – будете привносить то, чего у нас нет: истинно французский дух!

– Да, – ответила Элен.

– Все документы в порядке, – заверил ее герр Бергман. – Я забронировал нам билеты на понедельник.

– На понедельник? – переспросила Элен. – Но мне хотелось бы подольше остаться в Париже.

Герр Бергман удивленно спросил:

– Разве вам не грустно жить в Париже – таком, какой он сейчас? Это ведь уже не столица, а немецкий гарнизон.

– А вы прежде часто бывали в Париже?

– О да, я жил возле парка Монсо, – ответил герр Бергман. – По утрам выходил в сад, гулял, любовался играющими детишками.

– А мне больше нравится Люксембургский сад, – сказала Элен.

– О, Люксембургский я любил тоже. Как и Латинский квартал, и набережные Сены. А еще я ходил вместе с моими французскими друзьями на Центральный рынок в пять часов утра, мы ели там луковый суп. – И он ностальгически вздохнул. – В тех ресторанчиках было так интересно: полно типично французских лиц. А теперь на Монмартре и на Монпарнасе звучит одна лишь немецкая речь. – Он налил в бокал Элен сухое шампанское. – Нужно будет как-нибудь наведаться туда.

– Прошлого не вернешь, – ответила Элен.

– Вы правы. Но на его месте появится что-нибудь другое. Разве вам не хотелось бы увидеть новую Европу?

– Да, это было бы интересно. Я люблю все новое, – сказала она и улыбнулась.

Прошлого не вернешь, с ним покончено навсегда, она освободилась от него. Нет больше ужинов в «Пор-Салю», нет больше смеха под снегопадом и слез в теплых сумерках с ароматом фиалок. Одно будущее, одинаковое для всех – немцев и французов, мужчин и женщин, и всему этому одна цена. Ни у кого больше не будет своего, особого лица и особого, только ему присущего взгляда. У этого человека, сидевшего перед ней, были такие же руки, лицо и сердце, как у Жана.

– Я должна попросить вас об одной услуге, – сказала Элен.

– Рад буду помочь!

– Нельзя ли вернуть во Францию пленного, отправленного в Германию? Это муж моей самой близкой подруги.

– У меня есть связи в посольстве, – ответил герр Бергман. – Назовите мне его имя и название лагеря; я посмотрю, что можно сделать. – И, поколебавшись, добавил: – Хотя я не уверен, что мои связи помогут делу.

У Элен сжалось сердце. Сколько же лет предстоит Марселю томиться там, в плену? Четыре года? Пять лет?

– Да, французские пленные – весьма прискорбная проблема! – продолжал герр Бергман. – Если бы мы могли вернуть их на родину, это укрепило бы дружбу между нашими народами.

Он поднес ко рту большой кусок мяса и быстро расправился с ним. Элен с неожиданным страхом смотрела на его белую, холеную руку, на массивный, украшавший ее перстень. Но мы не можем вернуть их вам! Он лгал ей; она лгала себе, и оба знали, что ход Истории нельзя изменить.

– И все же вы наверняка смогли бы помочь, если бы захотели, – сказала Элен.

– Не все французы способны быть надежными друзьями, – учтиво ответил он. – Что делать, так распорядилась История!

Элен отложила вилку; у нее пропал аппетит. Она смотрела на офицеров с моноклями, смаковавших лакомые французские блюда. В это время мадам Бертран разогревала суп из порея, а Дениза снимала шкурку с вареной картошки. У Марселя целую неделю и крошки во рту не было. Еврейка Ивонна завтра лишится работы, а потом и жилья. Потому что так распорядилась История. А я? Почему я здесь?

Герр Бергман протянул ей меню:

– Что вы предпочитаете на десерт – сыр, фрукты?

– Благодарю, мне больше ничего не хочется, – ответила Элен.

– Может быть, рюмочку ликера?

– Нет, спасибо.

Герр Бергман заказал для себя клубнику со сливками; он давил ложкой пунцовые ягоды перед тем, как проглотить их.

– Не знаете ли вы какое-нибудь уютное местечко, где можно было бы приятно закончить вечер? – спросил он. – Только настоящее французское заведение, для своих, а не для туристов, – добавил он с видом заговорщика.

– Боюсь, что не знаю, – ответила Элен, но, сделав над собой усилие, все же сказала: – Правда, мне рассказывали об одном месте в Латинском квартале, где можно потанцевать.

– Прекрасно, поедем туда, у меня здесь машина!

– А куда же мне девать велосипед? – спросила Элен.

– О, не беспокойтесь, это очень просто, – сказал он. – Я попрошу хозяина, чтобы его доставили к вам домой. Они здесь так услужливы!

Элен вынула из сумки пудреницу. Ну конечно, очень просто – для них здесь все очень просто. А он тем временем что-то сказал хозяину заведения своим медленным, четким голосом и вынул из бумажника несколько купюр. Хозяин улыбался и кланялся. Вот и я тоже улыбаюсь. Улыбайтесь, улыбайтесь! Тех, кто не улыбается, расстреливают. Вот как того, из утреннего объявления, – одинокого, неулыбчивого. Так уж распоряжается История; но кто решает, буду я продолжать улыбаться или не буду?

Она села в машину. На улице было еще совсем светло.

– Куда нам ехать?

– До площади Медичи. Там рядом есть маленькая улочка…

На площади Медичи царило такое спокойствие, что можно было расслышать голоса на террасах двух больших кафе; бульвар превратился в пустое, безлюдное пространство. Однако все было на своих местах: фонтан, каштаны, уличный фонарь, который так заботливо чистил фонарщик утром 10 июня. Казалось бы, теперь все должно измениться – дома, лица, даже цвет земли. Но нет, город остался прежним, вот только эта мертвая тишина, этот пронзительный цвет неба да этот мужчина, довольный и сытый, рядом с Элен…

– Вот здесь, – сказала она и отворила дверь.

Они вошли в маленький зальчик с красными стенами и зелеными растениями в кадках. Музыканты сидели на высоком подиуме, между небом и землей. Несколько пар танцевали.

– Вот видите, здесь не так уж много военных, – сказала Элен.

Они сели за столик, и герр Бергман заказал шампанское. Потом задумчиво огляделся и сказал:

– Что ж, симпатичное местечко! Однако здесь немного не хватает… Как это по-французски?.. Мы сказали бы stimmung – атмосферы.

– Что делать – война, – ответила Элен.

– Естественно, – ответил герр Бергман и, покачав головой, добавил: – На вашу долю выпало много несчастий.

– А что, в Берлине веселее? – спросила Элен.

– О, вы сами убедитесь: Берлин – прекрасный город! – ответил герр Бергман.

Элен взглянула на танцующие пары, и у нее сжалось сердце. Оркестрик заиграл довоенную мелодию, и в душе Элен проснулось что-то давно забытое; эта мелодия – нежная, ласкающая – терзала душу. Последние дни… Последние вечера… Через неделю, в этот же час, люди вокруг меня будут говорить на незнакомом языке.

– Я еще никогда не путешествовала, – сказала она.

– О, теперь вы станете настоящей европейкой, – ответил герр Бергман.

К их столику подошла молодая женщина в черном платье с оранжевыми бантиками; в руках она держала корзинку.

– Желаете шоколад, сигареты?

– Коробку конфет, – сказал герр Бергман.

Кровь прилила к щекам Элен; она прекрасно помнила эти коробки, украшенные шелковыми бантами: одна молодая блондинка, очень похожая на эту продавщицу, раз в неделю покупала такие у мадам Бертран. «Я их перепродаю фрицам по четыреста франков за коробку!» – со смехом говорила она.

– Прошу вас! – сказал герр Бергман.

– Нет, – с яростью ответила Элен. – Я терпеть не могу шоколад!

– Тогда, может, сигареты?

– Я не курю. Простите, но мне ничего не хочется! – так же сердито отрезала Элен.

Да, ничего – кроме свободы для Марселя, кроме безопасности для Ивонны. И кроме жизни для Робера Жардине – инженера, расстрелянного нынче утром. Женщина отошла от их столика. Наступило ледяное молчание.

– Не окажете ли вы мне честь, потанцевав со мной? – спросил герр Бергман.