Симона Бовуар – Кровь других (страница 49)
Дениза положила блокнот на колени и стала писать своим мелким убористым почерком.
– Ну вот, я закончила, – сказала она. – Мы уедем, когда вы захотите.
Элен приподнялась на локте. Дорога еще была раскалена. Пять часов. То есть три по французскому времени. Воздух был душный, и Сена медленно текла под застывшим небом.
– Прямо не верится, что сегодня воскресенье, – сказала Элен.
Она подняла свой велосипед, лежавший у пригорка. Никаких машин и тандемов, никаких влюбленных, никаких веселых смешков: вокруг царила пустота. Только кое-где сидели в теньке полуголые солдаты с загорелыми торсами; их легко было признать по бритым затылкам. Они – и только они – все еще казались живыми этим воскресным днем во Франции: воскресным днем изгнания.
Посреди реки, в хмуром солнечном мерцании, человек, одиноко сидевший в лодке, играл на аккордеоне. У Элен затекли ноги; пространство и время вокруг нее разбились вдребезги; ее внезапно унесло в какое-то иное, таинственное измерение, в сердце неведомой эпохи, неведомого мира, с которым ее ничто не связывало; затерянная под чужим небом, она стала свидетельницей Истории, в которой ее присутствие было исключено. «Как будто меня здесь нет; как будто я оказалась здесь лишь для того, чтобы сказать: меня здесь нет». Она наклонилась к рулю велосипеда. Все окрестные виллы были заперты; вывески гостиниц облезли, утратили свои яркие цвета. Лишь изредка за открытыми воротами можно было разглядеть во дворе серые машины и услышать звучавшие в саду отрывистые гортанные голоса.
– Элен!..
Элен прибавила скорость. Временами ей нравилось погружаться в это необыкновенное приключение, но бывали моменты, когда ей становилось страшно – так, словно она забыла обратную дорогу. «Никогда больше не будет ничего другого!»
– А ваш немец сможет как-нибудь помочь Марселю? – спросила Дениза.
– Я поговорю с ним за ужином, – ответила Элен. – У него куча друзей. В любом случае, когда я буду в Берлине, я сразу постараюсь завести полезные знакомства.
– Но это дело не терпит отлагательства, – сказала Дениза. – Три четверти узников концлагерей уже отправлены в Германию! – Она взглянула на Элен и спросила: – Вы действительно собираетесь туда ехать?
– Почему бы и нет? – ответила Элен и поежилась: она знала, что думает о ней Дениза, знала, что подумает Жан, и безрадостно смотрела в будущее…
– Вас не смущает, что вы работаете на
– А что это меняет? – спросила Элен.
– Вопрос не в том, – ответила Дениза с легким упреком. – Я, например, не смогла бы, в силу своего характера.
– Своего характера… – повторила Элен, глядя на свою руку, сжимавшую руль.
Я… Элен… Люди теряли на дорогах свои машины, свою мебель, своих собак и детей; она же потеряла себя…
– Словом, вы нашли свое место в сложившейся ситуации, – сказала Дениза.
– О, я, конечно, не сторонница фашизма, – сказала Элен. – Но куда деваться – он существует. А после него придет что-нибудь другое, и так будет не раз. – И добавила, пожав плечами: – Не знаю, что с этим можно поделать…
– Но мы считаем важным то время, в котором живем сегодня, – ответила Дениза.
– Оно становится важным, если мы считаем его таковым, – сказала Элен.
Она помнила слова Жана: «Мы сами все решаем!» Вот именно. Почему я должна решать, чья судьба важней всего – моя личная, или судьба Франции, или судьба нынешнего века, в который я попала чисто случайно? Девушки катили на велосипедах по длинной мощеной дороге, под равнодушным и единственным солнцем, мимолетным, как метеор, пронзающий бесстрастный небосвод.
Вот наконец и ворота Парижа.
– Мне нужно отвезти письмо в Красный Крест, – сказала Дениза.
– Я поеду с вами, – ответила Элен.
Небо заволокли облака. Все окутала влажная жара. У пропускного пункта топталось около десятка молодых женщин с потухшими глазами. Вдоль тротуаров выстроились серые машины. В дальнем конце проспекта высился темно-зеленый купол Гранд-оперы, казавшийся священным монументом, свидетелем минувших веков.
Служащая почты взглянула на конверт и толкнула его обратно к Денизе.
– Мы больше не принимаем корреспонденцию в Баккара, – сказала она. – Лагерь перенесли куда-то ближе к Германии.
– И Баккара тоже? – спросила Дениза.
– Да, мадам, и Баккара тоже, – ответила женщина с легким раздражением.
Элен схватила Денизу за руку и потащила к выходу. Дениза так побледнела, что, казалось, вот-вот упадет в обморок.
– Эти женщины часто получают неверную информацию, – сказала Элен.
– В Германию… – прошептала Дениза.
У Элен сжалось горло: в тусклом предвечернем свете воскресного дня на лицо Денизы легла мрачная тень беды.
– Люди возвращаются даже из Германии, – сказала Элен. – Мы найдем способ связаться с ним.
Она с трудом перевела дыхание. Слава богу, это не ее беда; для нее-то все уже кончено: нет больше любви, а значит, нет жизни и нет несчастья.
– Вы только представьте, что означает этот перевод!.. – хрипло сказала Дениза и замолчала: у нее перехватило горло.
– Я уверена, что Марселю удастся избежать беды, – ответила Элен.
– Ему… может быть… – ответила Дениза и выпустила руку Элен. – Простите, мне хочется побыть одной.
– Понимаю, – ответила Элен. Она крепко сжала руку Денизы и добавила: – Завтра утром я вам позвоню и передам ответ Бергмана.
– Хорошо, звоните, – ответила Дениза.
Элен улыбнулась ей и оседлала свой велосипед. Страдать из-за кого-то другого – ну что за глупость! Им на все плевать, у них своя маленькая кухня, где они готовят стряпню из своих сердец. Нет, кончено, все уже кончено… Она пересекла бульвар Сен-Жермен. По нему с грохотом шли броневики, а за ними танки; из люков выглядывали загорелые солдаты в широких беретах. Они улыбались, торжествуя победу с неудержимым юношеским восторгом. Это была их победа. Разгром их врага:
Девушка затормозила перед кондитерской лавкой, поставила на место велосипед и поднялась в свою комнату. Там она надела нарядное платье из ткани с красивым набивным рисунком, который сама же и придумала. В шкафу висело светлое, совсем новенькое пальто, а рядом – прекрасный спортивный костюм. Немецкий клиент хорошо платил.
– Мама, папа, добрый вечер!
– Добрый вечер, – холодно ответила мадам Бертран; ее муж промолчал, он даже не поднял глаза от своей газеты.
Родителям льстила блестящая карьера дочери, но они осуждали ее за то, что она открыто компрометирует себя связью с оккупантом. Элен отворила дверь лавки, и длинные металлические подвески весело забренчали. Совсем как прежде, когда она отправлялась на свидание с Полем или Жаном… но сейчас ей захотелось их сорвать.
Велосипед резво покатил по бульвару Сен-Мишель. Его рама загрязнилась, местами на ней проступала ржавчина, из-под черной краски кое-где проглядывали голубые и зеленые проплешины; но все же это была еще надежная, хорошая машина.
В конце бульвара, перед деревянной загородкой, собралась небольшая толпа. Элен сошла с велосипеда и прочитала объявление на доске: «Робер Жардине, инженер из Лорьена, был арестован за саботаж, приговорен к смертной казни и расстрелян сегодня утром». Люди молча стояли перед доской. Расстрелян… Как страшно выглядели эти жирные буквы на желтом листе бумаги! Расстрелян… Элен поспешила отъехать. «Что поделаешь, придется пройти и через это», – подумала она.
И сказала себе, яростно нажимая на педали: «Все это не имеет значения! Ничто уже не имеет значения! Ничто!»
Она открыла дверь ресторана; с толстых потолочных балок свисало – среди медных тазов и связок лука – множество окороков и колбас. По обе стороны прохода располагались ниши с накрытыми столиками. Герр Бергман встал, легонько щелкнул каблуками и, наклонившись, поцеловал руку Элен.
– Вы пунктуальны, как мужчина! – с улыбкой сказал он.
На нем был элегантный темный костюм со стоячим воротником; лицо под каштановыми волосами выглядело благостным и слегка торжественным. Он махнул метрдотелю, наряженному в крестьянскую блузу, который, в свою очередь, дал знак официанту.
– Наше фирменное блюдо! – объявил тот, водрузив на стол поднос с мясным набором: копченая ветчина, колбасы и паштеты, в том числе гусиный.
– Здесь отлично кормят! – сказал герр Бергман.
– Да, похоже на то, – ответила Элен и щедро наложила еду в свою тарелку.
За соседним столиком толстая полнокровная дама в атласной блузке жадно ела говядину-шатобриан; остальными посетителями были в основном немецкие офицеры – либо в мужской компании, либо с элегантными молодыми женщинами; некоторые кабинки были отделены от общего зала плотными красными портьерами.
– Я имел длинную беседу с мадам Гранжуан, – сказал герр Бергман. – Мы обо всем договорились. Впрочем, вы и так не связаны с ней никаким контрактом.
– Да, верно. Но я прошла у нее обучение. Так что не очень-то красиво покидать ее в такой момент.
– О, ей следовало бы сделать вас своей компаньонкой, – возразил герр Бергман. – Использовать вас как простую служащую – это же просто эксплуатация!
– Когда-то она предлагала мне возглавить филиал в Америке, – ответила Элен. – Но я отказалась.
– Почему же?
– Ну… в то время мне хотелось жить в Париже, – уклончиво ответила Элен.