Симона Бовуар – Кровь других (страница 48)
– Ладно, дайте мне билет до Шартра!
– А у вас есть документы, подтверждающие, что вы живете в Шартре?
Элен отошла от кассы.
– Почему нам велят возвращаться домой, если не сажают в поезда? – спросила женщина с ребенком на руках.
– Говорят, в Париже голод, – сказал какой-то мужчина.
– А здесь что?! – воскликнула женщина с ребенком. – Может, они хотят, чтобы мы подохли с голоду прямо тут, на месте?!
Элен взглянула на нее; ей почудилось, что она ощущает вес ребенка у себя на коленях, видит его жалобный, голодный взгляд. И Элен с удивлением вспомнила голос из прошлого: «Другие существуют. Нужно быть слепым, чтобы не замечать их». Она подошла к женщине и спросила:
– Вы живете в Париже?
– Нет, в пригороде, в Сен-Дени, – ответила та.
– Я сюда приехала вместе с людьми, у которых есть машина, – сказала Элен. – Возможно, они раздобудут бензин, чтобы вернуться в Париж. Хотите, чтобы они взяли вас с собой?
– Взяли с собой? – недоуменно переспросила женщина.
– Вот что, идемте! – сказала Элен. – Я вам ничего не обещаю. Но может, вам повезет.
Женщина пошла за ней. Сарай, где можно переночевать. Свежий деревенский воздух. Молоко, яйца… А завтра – Париж. «Почему я, а не она?» – подумала Элен. Голова у нее кружилась от перегрева на солнце и от голода, но сейчас ей не нужны ни тень, ни еда…
На подножке машины голландца сидели его жена и теща, обе рыжеватые блондинки, обе в светлых платьях.
– Морис еще не вернулся, – сказала старшая. – Бедный мальчик!
– Проклятые немцы! – воскликнула ее дочь. – Это все из-за них!
Элен вернулась к женщине с ребенком.
– Придется подождать немного, – сказала она и прислонилась к стене.
Подождать… Ей нечего было ждать. «Во что превратилась моя жизнь? В какую-то застоявшуюся лужу, отражающую изменчивый облик мира».
– Мне выдали десять литров бензина! – объявил голландец.
Обе женщины вскочили.
– Ах, значит, мы сможем выбраться отсюда! – воскликнула младшая.
– Похоже, что дальше нам будет легче заправляться, – сказал голландец и поднял капот машины.
Элен подошла к нему:
– Скажите, пожалуйста, вы не будете против, если я уступлю свое место этой молодой женщине с маленьким ребенком? Сама уж как-нибудь выйду из положения; только захватите с собой мой чемодан.
– Этой женщине? – с недоумением переспросил голландец, взглянув на растрепанную беженку.
Та выглядела жалкой и несчастной.
– Да. Ее ребенок погибнет, если вы не увезете ее отсюда! – сказала Элен с угрозой в голосе.
– Но как же вы сами? – спросила теща голландца. – Впятером мы не поместимся.
– Я знаю, – ответила Элен. – Я же сказала, что как-нибудь выпутаюсь.
– Ну ладно, пусть садится, – ответил голландец.
Женщина все еще колебалась.
– Садитесь, – сказала ей Элен.
Та села в машину рядом с тещей голландца, которая враждебно осмотрела ее.
– А вы разве не едете? – спросила женщина.
– Нет, – ответила Элен и с улыбкой сказала голландцу: – Счастливого пути! И спасибо вам!
Потом она направилась к центральной площади. За ее спиной хлопнула дверца, машина тронулась с места и помчалась по безлюдным улицам в сторону полей, где приятно пахло скошенным сеном. Элен осталась одна в облаке пыли, поднятой колесами. «Какая разница – здесь или еще где-нибудь…» – безразлично подумала она.
На площади немецкие солдаты суетились вокруг грузовика; французские беженцы смотрели на них со страхом и надеждой. Победители, хозяева жизни… Немцы – молодые парни, почти все мускулистые, с жилистыми шеями, выпиравшими из воротников безупречно чистых мундиров, – сочувственно поглядывали на жалкое сборище бездомных беженцев. Один из них протянул руку женщине, помогая ей влезть в грузовик.
– Куда они едут? – спросила Элен.
– В Париж, – ответила какая-то старуха. – Когда у них есть свободные места в машине, они подбирают беженцев.
За несколько минут грузовик заполнился женщинами и детьми.
– А другие такие же будут?
– Неизвестно. Нужно ждать.
Элен села на землю между старухой и черноволосой растрепанной девушкой.
– Ну что ж, подождем, – сказала она и, уткнувшись головой в колени, закрыла глаза.
Очнувшись от дремы, она увидела, что брюнетка, сидевшая рядом, ест хлеб. Жара слегка спала.
– А вы хорошо вздремнули, – сказала соседка.
– Да, меня совсем сморило, – ответила Элен.
– Вы небось давно не ели?
– Нет, не нашла ничего.
– Вот, держите! – сказала та, протянув ей краюху.
– Спасибо! – воскликнула Элен и жадно впилась зубами в хлеб.
Он оказался жестким и слишком соленым; его трудно было жевать.
– Смотрите! – закричала девушка. На площадь въезжал немецкий грузовик. – Вставайте, бабушка! – сказала она, помогая подняться старухе, и махнула Элен: – И вы тоже!
Они бросились к машине.
–
Он втащил старуху в кузов грузовика. Девушка перелезла туда же через борт и протянула руку Элен.
– Это моя сестра, – сказала она солдату.
– Гут, влезать скоро!
Элен уцепилась за борт машины; солдат засмеялся и помог ей забраться внутрь.
Она села сзади, на пустой бидон. Кузов, забитый людьми, был накрыт плотным брезентом. С первых же толчков Элен замутило от густой бензиновой вони и жары; на лбу выступила испарина. Она огляделась: пошевелиться было невозможно. У женщины, сидевшей у борта машины, началась рвота, она извергала ее без всякого стеснения. «Ну и ладно», – подумала Элен, подобрала под себя ноги и, вытянув шею, так же облегчила желудок между бидонами. Потом вытерла рот и лицо. Теперь ей полегчало; правда, у ее ног скопилась зловонная мутная лужица, но никто не обратил на это внимания. «Людям уже не стыдно за свои отправления, – подумала она. – Как будто мое тело – это не я сама».
Грузовик, груженный бидонами с горючим, катил по ровному шоссе. Кое-где асфальт был разбит снарядами. На обочинах между пригорками валялись перевернутые или сожженные автомобили, стояли кресты над свежими могилами. Движение на шоссе не прекращалось: повозки с сеном, велосипедисты, пешеходы. Потом грузовик проехал через какой-то городок: в некоторых домах крыши были пробиты бомбами, два квартала выгорели полностью, и между обрушенными стенами виднелись груды искореженного железа. Исход, бедствия, смерть… А мимо всего этого проезжали, в красивых легковых автомобилях серо-стального цвета, молодые парни спортивного вида, распевая во весь голос.
– Хайль![17] – крикнул один из них, весело помахав им рукой.
Он носил серый мундир, как и его товарищи; у каждого из них к лацкану была приколота пунцовая роза.
Наконец грузовик остановился у ворот Парижа. Элен спрыгнула на землю и пошатнулась: ноги не держали ее. В зеркальце кабины она увидела свое лицо, серое от пыли. На проспекте Гранд-Армэ не было ни души, все магазины закрыты. Элен постояла несколько минут в этой мертвой тишине и пошла к площади Звезды. Здесь все осталось на своих местах – магазины, лавки, деревья. Только люди куда-то исчезли: никого, чтобы отпереть закрытые магазины, никого, кто мог бы прогуляться по улицам, построить будущее, вспомнить прошлое. Девушке казалось, что она одна спаслась каким-то чудом, осталась невредимой, хотя и незваной гостьей посреди этого безжизненного мира. Однако и в ней словно разом умерли и тело, и душа. Остался только внутренний голос, который нашептывал ей: «Я уже больше не я».