Симона Бовуар – Кровь других (страница 47)

– Где же начальство? – сердито спросил полковник.

– Где-нибудь в поле, – ответила Дениза.

– Безобразие! – рявкнул он и махнул рукой лейтенанту: – А ну-ка ломайте дверь!

Тот изо всех сил налег плечом на дверь и ответил:

– Не поддается. Тут нужен топор.

– Сейчас принесу, – сказала Дениза.

Теперь через деревню шли танки и пушки.

– Скоро они будут здесь? – спросила Элен.

– Через час. Но вы не бойтесь, ничего страшного не случится, – ответил лейтенант, многозначительно улыбнувшись. – Мы дойдем до Луары, чтобы попытаться сдержать боевые действия противника.

– Вот вам топор, – сказала Дениза.

Лейтенант взломал дверь; полковник вошел и через минуту вернулся обратно.

– Пошли, – сказал он, и они направились к машине.

– Идите домой, – посоветовал лейтенант.

– Хорошо, – ответила Дениза и посмотрела вслед машине, помчавшейся к Луаре.

Танки все еще шли, один за другим, уходя от противника; их дула смотрели на юг.

– Дениза! – позвала мадам Телье. – Сейчас же идите обе сюда!

– Я останусь наверху, – ответила Дениза. – Хочу посмотреть, как это будет.

– Твой отец запретил нам торчать у окна! – сердито воскликнула мадам Телье. – Именно так и случаются несчастья!

Она надела на себя жемчужное ожерелье и все свои кольца; ее живот и грудь, отягощенные украшениями, бесстыдно выпирали из платья.

– Не бойся, я не собираюсь раскрывать ставни, – ответила Дениза и со смехом спросила: – Ты думаешь, что так твои драгоценности будут в безопасности?

– Пусть только посмеют снять их с меня! – объявила мадам Телье.

Элен поднялась в комнату Денизы; девушки слегка раздвинули жалюзи на окне. Мимо их дома с грохотом прошел еще один танк. Потом дорога опустела. У Элен сжалось сердце. Сейчас деревня выглядела покинутой, вымершей, беззащитной – между Францией и Германией, без хозяина, без закона. Все ставни были наглухо закрыты; чудилось, что в домах, белевших под солнцем, нет ни единой живой души, что они парят в воздухе, где-то за пределами реального мира, во власти таинственного кошмара без начала и конца.

– Ох! – воскликнула Дениза, вцепившись в руку Элен.

Что-то взорвалось на углу их улицы, и оконные стекла ресторана разлетелись вдребезги.

Наступила мертвая тишина, и вдруг чей-то гнусавый голос прокричал непонятные слова. А вслед за этим появились они – рослые, белокурые, румяные; они шагали тяжелой железной поступью, с видом победителей, не глядя вокруг. Победители… «А мы – побежденные. Кто это мы?» Из глаз Денизы катились слезы. «А кто я? – подумала Элен. – Франция пала. Германия победила. А что же я? Неужели для меня здесь больше нет места?» Она смотрела сухими глазами на марширующих людей, на лошадей и танки, на иностранные пушки; смотрела на проходившую мимо нее Историю, которая не была ее Историей, которая не принадлежала никому.

Голландец стоял перед двумя женщинами, сидевшими на кромке тротуара; в руке он держал пустой бидон для горючего.

– Бензина нигде не было, – сказал он.

Его теща пожала плечами:

– Ну естественно!

Ходили слухи, что неделю назад было объявлено о прибытии вагона-цистерны, но в это никто уже не верил.

Голландец поставил бидон наземь и сказал:

– Хорошо бы сейчас поесть.

– И я тоже проголодалась, – сказала детским голоском молодая женщина.

«Нескоро им это удастся», – подумала Элен. Магазины Манса были разорены так, как даже саранча не разоряет поля: ни крошки хлеба, ни единого фрукта; в ресторанах, забитых солдатами в серо-зеленых мундирах, ни одного свободного места. Элен уже не хотелось есть – ей вообще ничего не хотелось; она могла бы вечно сидеть на этих камнях, в узкой полоске тени, которую беспощадно съедало солнце. По всей улице, от площади Префектуры до Центральной площади, где расположилась немецкая Kommandantur[14], сновали в поисках горючего люди с пустыми канистрами и лейками; время от времени они ставили их наземь, присаживались на тротуар, чтобы передохнуть, а потом снова неустанно бродили от комендатуры к префектуре и обратно, все с теми же пустыми емкостями для бензина. Как Сизифы. Как Данаиды. В адской, испепеляющей жаре улица вращалась все быстрее и быстрее, уподобляясь какому-то безумному манежу. Тысячи машин застряли на пустыре; вокруг них сидели с потухшими глазами – на узлах, на матрасах или прямо на земле – женщины и дети, стараясь укрыться от солнца. Другие автомобили – серые, блестящие, бронированные – бодро разъезжали по главной улице; с площади доносился рев мотоциклетных моторов. Хозяева кафе расставили дополнительные столики до середины шоссе, и толпы молодых солдат в новеньких мундирах шли туда, бесцеремонно расталкивая беженцев, измученных беспощадным солнцем и голодом. Из громкоговорителя неслись бодрые немецкие марши. Элен казалось, что все окружающее – и эта бравурная музыка, и этот беспощадный свет, и этот душный воздух – теперь пребудет вечно; кровь стыла у нее в жилах; воспоминания, желания и надежды навсегда канули в прошлое.

– Сядьте! – скомандовала теща голландца. – Что толку стоять так, без дела.

Тот улыбнулся. Он был розовощекий и белокурый; его зубы выдавались вперед, нависая над нижней губой, а улыбка напоминала не то детский смех, не то оскал трупа.

– Не стой на солнце! – сказала его молодая жена. Ее белая шляпа со вчерашнего дня потеряла свежесть, а платье безнадежно смялось. Она протянула мужу бумажный колпак. – Возьми, прикрой голову!

Муж подчинился и все с той же улыбкой присел на подножку машины.

– Ну и жара! – сказал он.

Теща сердито взглянула на него:

– Подумать только: позавчера в Анже вы могли взять двадцать пять литров бензина!

– Но очередь была слишком уж длинная, – виновато ответил он. – Я надеялся, что немцы продадут нам бензин по дороге.

Когда Элен согласилась ехать в машине, она тоже была уверена, что бензобак полон. Но в любом случае она не жалела о том, что покинула родных Денизы; несмотря на любезность подруги, она чувствовала себя лишней в этом перенаселенном доме.

– Перед комендатурой еще полно людей, – сказала она.

– Надо бы сходить посмотреть, – ответила теща голландца.

– Будет то же самое, что сегодня утром, – возразил голландец.

– И все-таки давай сходим посмотрим. Не спать же еще одну ночь в машине, – сказала его жена и встала; на ней были туфельки с тонкими каблучками, в стиле Людовика XV.

Элен пошла за ними следом. У ограды теснилось человек двести, а то и триста, все с пустыми канистрами. Женщины варили суп в котелках у подножия статуи какого-то члена Конвента в большой шляпе с перьями. Многие спали на тюфяках, брошенных наземь.

– Здесь слишком много народа, – сказал голландец.

– Потерпи, дорогой, – ответила его жена, прижав к носу кружевной платочек. – Фу, как тут скверно пахнет!

Элен обратилась к одной из женщин:

– Скажите, чего здесь все ждут?

– Получения номера. Чтобы взять талон на бензин.

– А с талоном можно получить бензин?

– Денек бензина настает![15]

Решетка распахнулась, и началась давка. Элен внесло вместе с толпой в широкий коридор. Какой-то человек раздавал людям бумажные квадратики, которые они жадно вырывали у него из рук и уносили с собой. Элен схватила один такой и подбежала к голландцу, который стоял в хвосте очереди.

– Мне дали талон! – объявила она.

– Говорят, где-то на окраине есть гараж, где продают бензин по пять литров на талон, – сказала его теща.

– Хорошо… – ответил голландец, недоуменно глядя на картонный квадратик.

– Ну же, идите скорей! – приказала теща, толкая его к выходу.

– А я пойду прогуляюсь, – сказала Элен и направилась в сторону вокзала.

За неимением бензина нужно было найти другое средство выбраться из этого горящего, разоренного города. Может, ей удастся пробраться в какой-нибудь поезд… Там, в конце пути, ее ждали чистая постель, свежий хлеб, горячий чай… Она вошла в здание вокзала и спросила:

– В котором часу идет поезд на Париж?

– Пассажиров не пускают в Париж; можно доехать только до Шартра, – ответил кассир.

Элен призадумалась. Люди вокруг нее, сидевшие или лежавшие на полу, ждали, сами не зная чего. Что ж, все лучше, чем это тупое ожидание.