Симона Бовуар – Кровь других (страница 46)
– А разве ваши родители не уезжают? – спросила Дениза.
– Они боятся, что их магазин разграбят, – ответила Элен. И добавила, уже громче: – Как любезно со стороны вашего отца, что он взял меня вместе с вами!
– О, это вполне естественно, – сказал месье Телье. – Дом большой, там всем хватит места.
Машина выехала за Орлеанские ворота и свернула на проселочную дорогу. Небо над запертыми виллами было лазурно-голубым, так и чудилось, что они едут на пикник. «Все кончено, – думала Элен. – Кончено навсегда!» Навсегда… она мысленно осталась там, под сенью каштанов, в ароматах меда и какао; навсегда… она запомнит город, погибающий вместе с призраком ее загубленной любви. Та, что сейчас выглядывала в окошко машины, была всего лишь жалкой беженкой среди миллионов других.
На шоссе им встречались повозки, очень похожие на те, что они недавно видели на парижском бульваре, только эти уже грозили развалиться, и крестьяне шли пешком рядом со своими лошадьми; от сена осталась дай бог половина: видно, все эти люди бежали уже давно и издалека. Время от времени дорогу преграждали шлагбаумы, и машина бесконечно долго стояла в длинной очереди других автомобилей и повозок, продвигавшихся в пыли медленно и вяло, как полудохлые гусеницы.
– Завтра ехать будет уже невозможно, – сказал месье Телье и, оглянувшись, спросил: – Вы есть хотите?
– Можно остановиться в ближайшей деревне, – сказала Дениза.
– Ладно, давайте сделаем привал.
Местные крестьяне поджидали беженцев, стоя перед своими домиками, тонувшими в ирисах и розах.
– Ну как там? Париж уже взят? Кончено дело?
– Париж – это еще не вся Франция, – ответил месье Телье.
Они вошли в кафе. Дениза вынула бутерброды, бриоши, фрукты и заказала кофе. Возле приемника стояла женщина, слушая новости; у Элен слезы подступили к глазам – новые, незнакомые слезы. Прежние были слезами отчаяния и гнева, а эти – теплые и почти несоленые – легко катились по щекам, не причиняя боли.
Перед кафе затормозил автомобиль, покрытый зелеными ветками, словно для сельского маскарада; он приехал из Эврё – город был в огне, пожары бушевали и в Лувье, и в Руане. Всю вторую половину дня они встречали на дороге машины из Нормандии, битком набитые матрасами и так же замаскированные зелеными ветвями, придававшими им веселый, праздничный вид. «Что-то надвигается на мир, – подумала Элен. – Не на меня – я уже не существую, а на весь мир». Теперь это совсем не походило на временное отступление. Во всех глазах, со страхом и упреком провожавших вереницы машин, на всех грязных лицах беженцев, сидевших в грузовиках среди стульев, одеял и кувшинов, читалось одно – поражение, разгром.
Наступил вечер. Повозки остановились возле каких-то холмиков, люди распрягли лошадей, развели костры, чтобы сварить суп и устроиться на ночлег. Элен вспомнились фильмы об американских первопроходцах на Диком Западе. Она чувствовала себя такой неприкаянной, словно и впрямь очутилась на далекой, чужой земле. Как будто время превратилось в бескрайнее, неведомое пространство.
– Задержимся ненадолго в Лавале; надо позвонить маме и сообщить о нашем прибытии, – сказал месье Телье.
На этот маленький спокойный городок за один день обрушилось гигантское нашествие беженцев. Тротуары были сплошь забиты машинами, пустыри заняты приезжими; самые богатые из них сидели без сил за столиками уличных кафе, занимавших теперь все городские площади, остальные лежали прямо на земле.
– Посиди пока в машине, – сказала Дениза, – а мы с Элен сходим на почту.
Она взяла Элен под руку; как только они отошли подальше, ее лицо горестно исказилось.
– Теперь мы будем отрезаны от всего мира, – сказала она. – И я больше ничего не смогу узнать о Марселе. Ну как я буду жить, ничего не зная?
Элен промолчала, ей нечего было ответить. Как узнать… Но что было узнавать? Осталось только это измученное тело, это сердце, которое бьется впустую, ни для кого. История разворачивается, а я живу где-то на ее обочине. Нет больше жизни, и нет больше любви.
– Какое счастье, что Бломар был ранен, – сказала Дениза. – Теперь его наверняка эвакуируют куда-нибудь на юг.
– Да, конечно, – ответила Элен; она узнала о его ранении от мадам Бломар.
Они подошли к окошечку почты, у которого теснилась взволнованная толпа, пропахшая пылью и потом. Какая-то тщедушная маленькая женщина в черном умоляюще смотрела на телефонистку:
– Пожалуйста, мадам, вы можете позвонить за меня? – (Та пожала плечами.) – Пожалуйста, мадам! – повторила женщина.
Элен тронула ее за локоть:
– Куда вы хотите звонить?
– В деревню, чтобы известить мужа.
– В какую деревню?
– Это в Ружье, – ответила женщина.
– Погодите, сейчас я найду, – сказала Элен и начала листать справочник. Ружье, департамент Мен-э-Луар.
– Кому вы хотите позвонить?
– Не знаю, – ответила женщина.
В Ружье было десять абонентов.
– Может, Буссаду?
– Нет, он уже там не живет.
– Тогда Фильонну?
– Еще чего, он в это время на поле работает!
– Тогда Мерсье?
– Ох, только не ему! – испуганно воскликнула женщина.
Она безнадежно заплутала в этом слишком просторном мире. «Все мы тут заплутали. Найду ли я когда-нибудь в нем свое место?» – подумала Элен. Да и к чему? К чему ей эти ногти, которые цепляются за прошлое, и это сердце, которое хотело бы ничего не желать и все-таки еще желает, стремится желать, несмотря ни на что? Ничего не желать… Ничего не знать… Просто
– Русские остались в стороне, – сообщил он. – А итальянцы объявили нам войну.
Через деревню ежедневно проезжали грузовики, набитые женщинами, детьми, тюфяками и посудой. Они шли из Алансона, из Легля, с берегов Луары. Как-то вечером водитель одной из машин крикнул на ходу:
–
Обитатели дома переглянулись. Родители Денизы, ее бабушка, тетка и две кузины… Автомобиль месье Телье был слишком мал, чтобы увезти всю семью. И никто из них не хотел уподобляться этим изможденным беженцам, которые, что ни вечер, умоляли пустить их на ночлег.
– Мы останемся здесь! – решила мадам Телье. – Нужно подать хороший пример населению.
Однако на рассвете следующего дня обитатели деревни обратились в бегство – на грузовиках, на повозках, на велосипедах. Те, кто почему-либо не мог уехать, запирали свои магазины, дома и укрывались где-нибудь в окрестностях. Вдали ухала пушка и время от времени раздавались глухие взрывы: это горели бензохранилища в Анже.
– Надо будет поставить палатку на дальнем краю большого луга, – сказала мадам Телье.
– Зачем? – спросила Дениза.
Они с Элен стояли в саду, глядя на грузовики, идущие из Лаваля по дороге, залитой солнцем. Тридцать километров… Каких-нибудь несколько часов пути… Похоже, они там уже заключают перемирие. Тогда можно будет жить спокойно. И больше не воевать.
– Но все-таки разумнее пока не выходить на улицу, – сказал голландец, приютившийся вместе с женой и тещей в летнем домике в саду.
Мадам Телье понесла туда одеяла; голландец шел за ней следом, держа корзину, полную съестных припасов. Дениза облокотилась на ограду.
– Я уверена, что Марсель в плену, – глухо сказала она. – Их атаковали с тыла.
– Может, они успели сбежать, – ответила Элен.
Дениза прикусила губу:
– Я его увижу только через много лет!
Мимо промчался грузовик. Военный грузовик, набитый поющими французскими солдатами. За ним проехал второй. И еще один. Люди с радостным смехом махали им.
– Они поют, – сказала Дениза.
– Значит, война окончена, и они спасли свою шкуру, – ответила Элен.
Одна из машин затормозила, из нее вышли четверо офицеров. Они походили на тех, из Пекиньи, – такие же элегантные, непринужденные…
– Это дорога на Шоле? – спросил молодой лейтенант.
– Да, – ответила Дениза.
– Хотелось бы узнать, есть ли немцы в Анже… – растерянно сказал полковник. И пристально взглянул на Денизу: – Где тут у вас почта?
– Я провожу, – ответила она и распахнула калитку.
Мимо проковыляли, опираясь на палки, двое солдат, без ружей, без касок… Видимо, пленные, сбежавшие от немцев. Больше на улицах никого не было. Почетные гвардейцы, которые в предыдущие дни гордо расхаживали по главной улице с ружьями на плечах, бесследно исчезли.
Дверь почты была заперта; внутри безответно звонил телефон.