Симона Бовуар – Кровь других (страница 45)

– Вот почему мы готовы сотрудничать с вами, чтобы создать газету, – сказал Леклерк, – а также печатать листовки и распространять их.

– Этого недостаточно, – ответил тот.

Леклерк озадаченно потер подбородок. В комнате было тихо. Плотные портьеры и мягкие ковры приглушали уличный гомон. На массивном бюро стояли три чашки с кофе и бокалы со спиртным. Стены были заставлены книжными полками.

– Так что же делать? – спросил Леклерк. И торопливо добавил, словно хотел избежать их ответа: – Можно было бы попытаться создать разведывательную службу.

– Все это лишь видимость действия, – возразил Бломар.

Наступило молчание; в теплой, уютной комнате повеяло угрозой. Эти люди не были трусами, они умели действовать смело, но ровно настолько, чтобы жить в мире с самим собой. А сейчас их покою грозила опасность: они предпочли бы рисковать чем-нибудь другим. Пармантье собрался с духом и спросил:

– Что же вы предлагаете?

– Настоящие, реальные действия, – ответил Бломар.

– Действия… – повторил Леклерк.

Он не смотрел на Бломара. Он прислушивался к себе. Этот надежный барьер, поставленный поперек его дороги… он никогда не спрашивал себя, чьи руки его возвели. Его собственные руки. И он мог его разрушить. Он боялся не его – он боялся самого себя.

– Имея деньги, было бы нетрудно раздобыть оружие, – сказал Бломар. – У меня есть товарищи, которые могут изготавливать взрывчатку. Мы готовы взять на себя весь риск.

– О, деньги – это не проблема, они есть, – ответил Леклерк.

– Не думайте, что я против насилия в принципе, – сказал Пармантье. – Просто я не вижу смысла в убийстве нескольких несчастных подневольных солдат.

– Если мы хотим создать силу, способную поднять массы, продержаться до конца войны и построить новое будущее, наш долг – действовать, – ответил Бломар. – Мы будем существовать, только если начнем активно действовать.

– Но можно было бы организовать саботаж, – сказал Леклерк.

– Нет, нам нужны явные, открытые акции! – возразил Бломар. – Подрыв поездов, везущих оружие, гостиниц, где располагается противник. Главное – чтобы французы чувствовали, что они еще воюют. Итак, хотите вы создать движение Сопротивления или нет? Народ невозможно поднять на борьбу, только демонстрируя им знак «V» или лотарингский крест.

– А вы подумали о том, что немцы ответят на это безжалостными репрессиями? – спросил Пармантье.

– Но именно это нам и требуется! – ответил Бломар.

– Именно это?..

Пармантье возмущенно смотрел на Бломара. «Я-то знаю», – подумал тот. Да и кто знал лучше его? Он сидел здесь, с рюмкой коньяка в руке, и распоряжался кровью, которая не питала его собственное сердце, – кровью других. Но сейчас речь шла не о нем.

– Я рассчитываю именно на ответные репрессии, – сказал он. – Для того, чтобы политика коллаборационизма стала невозможной, для того, чтобы Франция не задремала, убаюканная миром, нужно, чтобы текла кровь, французская кровь!

– А вас не будет мучить совесть за то, что вы таким образом заставите немцев расстреливать невинных? – спросил Пармантье.

– Эта война научила меня тому, что непролитая кровь так же неискупима, как пролитая, – ответил Бломар. – Вспомните наши довоенные лозунги: «Никаких политических забастовок!», «Я не стану толкать свою родину к войне!». И вот чем все кончилось. Нет, довольно, хватит с нас этой преступной, бессмысленной осторожности! Подумайте обо всех тех жизнях, которые наше сопротивление, может быть, успеет спасти!

И все они надолго замолчали.

– Но учтите, – сказал наконец Пармантье, – что, если этот план провалится, нас обвинят в преступной жестокости.

– Не сомневаюсь, – ответил Бломар. Они будут виноваты в любом случае, однако его собеседники этого пока не знали, они просто боялись любых правонарушений. – Но мы будем действовать с расчетом на успех. Впрочем, вашим сторонникам и так грозит тюрьма или гибель. Ни листовки, ни газета не защитят их от этого.

– Но это совсем другое дело, – ответил Пармантье. – Наши люди идут на риск. Они согласились на него ради какого-то результата. Если мы подвергнем их опасности, не добившись успеха, это будет наша вина.

– Нет, – возразил Бломар, – мы должны стремиться лишь к достижению цели и сделать для этого все возможное.

– И вы считаете, что здесь все средства хороши? – нерешительно спросил Леклерк.

– Напротив! Здесь все средства будут плохи, – ответил Бломар.

Прежде он тоже надеялся подкрепить свои действия звонкими убедительными доводами, – увы, это было бы слишком легко. Теперь приходилось действовать без всяких гарантий. Трезво оценивать человеческие жизни, сравнивать ценность слезы с ценностью капли крови – тяжкая задача, и никакие расчеты здесь не годились. За победу не жалко было заплатить любую цену, даже кровью других.

– Так вот, – сказал он товарищам, – деньги у нас есть.

– Ну ты даешь! – воскликнул Лоран.

– Наконец-то мы будем работать не впустую, – добавил Бертье.

Все засмеялись, хотя на некоторых лицах и отражался страх.

– Желательно бы знать, во имя чего мы будем трудиться… – сказал Ланфан. – Если для того, чтобы привести к власти Рейно[13] и Даладье…

– Нет, – ответил Бломар. – Ты и сам прекрасно знаешь нашу цель: стать сильными, чтобы завтра самим прийти к власти.

– А хватит ли нам для этого сил? – спросил Ланфан.

– Он прав, – сказал Бертье. – Кто нам гарантирует, что мы не боремся в пользу буржуазного капитализма, англо-саксонского империализма и торжества реакционных сил?

Он колебался, медля с ответом. Они правы: разве можно заранее знать, к чему придешь в результате? Но, победив нерешительность, уверенно сказал:

– Любой режим лучше, чем фашизм!

А сам думал: по крайней мере, ты знаешь, чего хочешь, а во имя этого уже можно действовать. Остальное нас не касается. Главное – хотеть, и он хотел.

И действовал, ясно сознавая, чего хочет. Пусть даже не понимая, что делает. Перешагнув через осторожность – старую ловушку, – отринув сомнения и слепо стремясь к будущему. Возможно, все было бесполезно; возможно, я напрасно послал тебя на смерть…

Глава X

Элен захлопнула книгу – читать больше не хотелось – и взглянула на Пантеон. Мрачное небо, нависавшее над ним, как будто сулило грозу, но солнце застили не тучи, а какой-то мелкий черный пепел, летавший в душном воздухе. Ходили слухи, что всюду вокруг Парижа горят бензохранилища. Вдали, на горизонте, громыхало; на сумрачном небосклоне мелькали мелкие белые сполохи. Они приближались. Над городом нависла какая-то свинцовая угроза; скоро падут последние препятствия и на улицы обрушатся потоки воды. Терраса кафе «Майё» опустела, как и улица Суффло. Ни одного такси. Машины ехали по бульвару Сен-Мишель только в одну сторону, к Орлеанским воротам. Бульвар превратился в главную магистраль, пересекавшую город от края до края, в дорогу исхода, по которой полчища людей спешно покидали город. Тем не менее человек в синем комбинезоне, взобравшийся на стремянку, аккуратно протирал стекло уличного фонаря.

«Завтра они уже будут здесь». Элен с легкой тревогой посмотрела в дальний конец улицы. Машина должна была подойти сюда в десять часов. Ей не хотелось застрять в этом городе, в этой безнадежной западне. Гробовая тишина окутывала улицы, застывшие между слепыми фасадами; скоро каждый обитатель города почувствует себя куда более одиноким, чем странник, блуждающий по затопленной равнине. Трудно было поверить, что дома устоят на фундаментах, так надежно вкопанных в землю; что каштаны будут по-прежнему отбрасывать свою неизменную тень на Люксембургский сад.

В сплошном потоке автомобилей кое-где виднелись медлительные колымаги с беженцами, – казалось, они везут людей целыми деревнями. Каждую из них тащили четыре, а то и пять лошадей; под зеленым брезентом, защищавшим тюки сена от дождя, были свалены в кучу матрасы, велосипеды… а среди них неподвижно, как восковые фигуры, восседали семьи под большими зонтами. Так и чудилось, что это живые картины, устроенные для торжественной церемонии. У Элен защипало глаза от навернувшихся слез.

«Вот и мне тоже… тоже предстоит изгнание!» Она огляделась. Все ее прошлое было здесь, среди этих каменных островков. Вот тротуар, где она играла в классики с Ивонной под благосклонным взглядом доброго Боженьки. Около этого уличного фонаря ее впервые поцеловал Поль. А в начале этой улицы он сказал: «Я тебя люблю». Элен вытерла глаза. Не было никакого Бога, она не любила Поля, и Жан ее не любил. Все клятвы обернулись ложью. Будущее, капля за каплей, утекало из города, а прошлое опустошалось, оставляя по себе лишь безжизненный панцирь, недостойный сожалений… Да и тот уже рассыпался в пыль; и не было больше прошлого, не было уже парижского изгнания: казалось, вся земля стала местом сплошного, безвозвратного исхода.

Из кафе вышла уборщица с тяжелым чемоданом. В этот момент у тротуара остановилась машина месье Телье; из открытой дверцы выглянула Дениза.

– Вы еще ничего не знаете? – крикнула она. – Нам сказали, что русские и англичане высадились в Гамбурге!

И она схватила чемодан Элен. На верхнем багажнике машины и в салоне все было забито чемоданами; велосипед привязали к капоту, над фарами. Элен кое-как втиснулась на сиденье рядом с Денизой, и машина тронулась. Хозяин большой бакалейной лавки опускал железные шторы над витринами, в которых стояли банки консервированных фруктов. Все другие магазины были уже закрыты.