Симона Бовуар – Кровь других (страница 43)
– Как угодно. Скажем, через час.
– Жан…
– Что?
– Послушай, Жан…
– Ты все скажешь через час, – ответил я и повесил трубку. Она придет. Теперь мне дышалось легче. Я пошел в конец авеню Клиши.
И вот я возвращаюсь домой – совсем как прежде. Все те же кафе, те же магазины. И все-таки с начала сентября кое-что изменилось. Прежде мне казалось, что моя жизнь протекает между этими высокими домами: они издавна стояли здесь и будут стоять всегда, а я очутился тут как бы проездом, и, когда исчезну, они по-прежнему будут стоять – незыблемые, неизменные. Я взглянул на них и вдруг понял, что теперь они выглядят иначе: прежде несокрушимые, теперь они представляли собой просто сооружения из камней, чье хрупкое равновесие могло быть уничтожено в один миг. Прежде каждый из этих фасадов имел свое неповторимое лицо, а нынче это были конструкции из нестойких материалов, державшихся только на железных скелетах. Остовы из покореженного металла, обрушенные стены, осыпавшаяся штукатурка, почерневшие камни – вот что, может быть, уже завтра останется от них, а я, наверно, все еще буду здесь, целый и невредимый среди этих руин. Мое будущее не совпадало с будущим этих улиц. Оно стало сугубо моим, личным. Ничто уже не окружало меня. Я был нигде, я был недосягаем. И внезапно все стало возможным.
«Я порву с Элен!»
Я уже и раньше собирался избить или придушить ее, но был слишком далеко, и мне даже в голову не приходило, что можно просто порвать с ней. А вот теперь я увижу ее, поговорю с ней… но что я ей скажу? Я смотрел на длинную прямую улицу – такой одинокий, такой свободный, стряхнувший с себя прошлое. Былые лживые измышления больше не отягощали меня. И, если я ей сейчас солгу, это будет уже новая ложь. Мой гнев улегся; теперь я с каким-то удивлением думал: нужно порвать, порвать навсегда.
Да и смогу ли я еще лгать, зная, что любой мой поступок опровергнет мои же клятвы? Завтра мне предстоит столкнуться со смертью, изгнанием или революцией; я встречу их одиноким и свободным, я буду принимать решения, не завися от Элен. Она, конечно, возненавидит меня, будет мне препятствовать, и мы станем врагами. Нет, это невозможно, так дальше жить нельзя. И все же… смогу ли я ее бросить? Моя мать осталась одна в своей роскошной квартире; значит, теперь Элен предстоит такое же одиночество. Ах, как легко быть солдатом, куда легче, чем вновь стать мужчиной. И снова все показалось невозможным. Тем не менее мне предстоял этот неизбежный разговор.
Я медленно поднялся по лестнице. Обычно я чувствовал себя виноватым
Элен протянула мне руку, пряча глаза:
– Здравствуй!
– Здравствуй, садись…
Она стояла передо мной – робкая, несчастная, и я почувствовал, как моя злость сменилась горечью.
– Элен, зачем ты это сделала?
– Я не хочу, чтобы тебя убили! – ответила она, с вызовом глядя на меня. – Можешь бросить меня или избить; делай что угодно, я на все готова, лишь бы тебе не оторвало голову каким-нибудь снарядом.
– Только не надейся, что я надолго здесь задержусь; на сей раз я таки воспользуюсь связями моего отца.
– Но зато ты хоть какое-то время будешь здесь.
Мне было приятно увидеть, как ее глаза зажглись прежним дерзким вызовом.
– Да ты хоть понимаешь, что натворила? Понимаешь, что между нами все кончено?
Ее лицо залилось краской, и она бросила:
– Ну, это тебе решать!
– Да что тут решать? Ты все испортила!
– Ну конечно – ты рад избавиться от меня, вот и пользуешься любым предлогом.
– Это не предлог! Ты обошлась со мной как злейший враг.
Она заплакала:
– Да, я обошлась с тобой как враг! Ненавижу тебя; ты никогда меня не любил!.. Ладно, не бойся, я оставлю тебя в покое, мне все уже безразлично.
Она рыдала, содрогаясь от спазмов; ее щеки и нос распухли и покраснели. Я почувствовал какой-то мерзкий соленый вкус во рту, и мне захотелось сказать ей: «Ну, довольно, не будем больше говорить об этом». Но ведь тогда между нами снова начнется борьба, прежняя ожесточенная борьба… Она посмотрела на меня сквозь слезы:
– Это правда? Ты хочешь, чтобы я ушла?
– Ты была мне дороже всех на свете, – ответил я. – Но между нами стоит слишком серьезная преграда: непонимание. Ты никогда не стремилась разделить со мной мою жизнь, ты любила меня для себя.
– Неправда, я хотела стать необходимой тебе! – с отчаянием возразила она.
– Это невозможно; я не могу любить тебя так, как ты этого желаешь.
Ее лицо исказил испуг.
– Ты меня не любишь, – прошептала она, посмотрев на меня расширенными глазами; потом облизала пересохшие губы. – Но тогда зачем говорил, что любишь?
– Я с такой нежностью относился к тебе, так хотел тебя любить! – сказал я и, поколебавшись, добавил: – Мне сразу следовало понять, что мы с тобой слишком разные; это не твоя вина – просто у нас нет общих интересов.
– Ты меня не любишь, – медленно повторила она. – Как странно: ведь я так люблю тебя!
Она говорила это, глядя куда-то в пустоту, медленно, словно расшифровывала трудный текст. У меня сжалось сердце. Неужели я и вправду не люблю ее? Она казалась мне такой близкой, и я так хотел утешить ее.
– Как странно, – повторила она. – Хотя… конечно, с чего бы ты стал меня любить после всего?
– Элен!
Но она уже ушла в себя и, казалось, была где-то очень далеко… А мне чудилось, что она тут, совсем рядом, прильнула ко мне, такая близкая, такая теплая…
– Что тебе?
Однако я уже сник, я больше ничего не мог ей сказать. И это скорбное бессилие, поразившее мое сердце, имело мерзкий вкус болотной трясины.
– Прости меня!
– О, я на тебя не сержусь, – прошептала она. – Так даже лучше! Теперь мне не придется себя обманывать.
И она встала:
– Я хочу уйти.
– Нет, ты не уйдешь вот так!
– Это еще почему? – Она обвела глазами комнату, и ее взгляд остановился на мне с каким-то удивлением. – Ты даже не представляешь, что я пережила за этот месяц, ты не можешь понять. Это… это было хуже смерти.
– Ну, поступай как хочешь, – сказал я. Мне стоило большого труда удержаться от слез, которые наворачивались на глаза; не хватало еще расплакаться перед ней!
– Мне лучше не видеться с тобой, – сказала она и добавила, пытаясь улыбнуться: – Прощай.
А мне казалось это диким; я смотрел на нее с таким изумлением, словно мне поднесли банку с моей заспиртованной рукой, со всеми ее шрамами и ногтями, особой, присущей только мне формы.
– Прощай! – повторила Элен и направилась к двери.
Будто какой-то вихрь швырнул меня к ней: я любил ее. Но дверь уже захлопнулась; она спускалась по лестнице. Я любил ее за искренность и храбрость, любил за то, что она ушла, но я не мог позвать ее и вернуть. «Элен!..» Я вцепился в подлокотники кресла, едва сдерживая этот безнадежный, никчемный крик. Все было кончено. Этих слез, этой боли раньше не было. А теперь – вот они. И это из-за меня. Это моих рук дело.
Но почему все так – именно так?! Ты плакала, и это было бесполезно, потому что завтра я хотел снова любить тебя.
«Я больше не увижу ее. Все кончено», – думал он, сидя в поезде, увозившем его далеко от Парижа. Прошлое смыкалось за его спиной – медленно, как края раны. Теперь уже решение было позади – подобное тем вещам, которые он не выбирал, но которые существовали независимо от него.