Симона Бовуар – Кровь других (страница 42)

– Ничего страшного, – ответила Элен, – все равно ты через месяц вернешься в Клиши.

– Если ты это сделаешь… – начал Жан.

– То ты со мной порвешь, да? Но почему бы не разойтись прямо сегодня, раз тебе это так легко?

– Да ты пойми: таким образом ты убьешь мою любовь к тебе. Я не могу любить человека, которого не уважаю.

– Ну что ж, значит, ты перестанешь меня любить. Не вижу большой разницы между прежней любовью и нынешней.

– Элен!

Она вздрогнула. В кухне раздался тяжелый топот сапог, от которого задребезжало оконное стекло. В дверь постучали.

– Войдите! – сказала Элен.

На пороге появились двое давешних лейтенантов. Жан встал и застегнул ремень.

– Не пугайтесь! – произнес один из них, высокий бледный молодой человек.

Жан улыбнулся:

– Чего мне бояться?

– Вас хочет видеть лейтенант Маскюре.

– Иду, – ответил Жан.

Он взял свою пилотку и нерешительно взглянул на Элен. Она не двинулась с места.

– Ну, до свидания, – сказал он.

– До свидания, – ответила она, не протянув ему руки.

– Не волнуйтесь, у него не будет никаких неприятностей, – заверил ее второй лейтенант, тот, что пониже. – Он хороший солдат.

Элен встала и спросила:

– Я полагаю, что мне пора собирать вещи?

– Да, пожалуйста. Машина вас ждет.

Первый лейтенант – тот, что повыше, – с улыбкой сказал:

– Позвольте представиться: лейтенант Мюле.

– Лейтенант Бурла, – назвался второй.

Лейтенант Мюле выложил на стол блокноты в черных обложках:

– Вот ваши вещи, вызвавшие подозрения.

Элен взяла один из них. Они его читали – читали своими мужскими глазами! У нее закружилась голова; комната – чудилось ей – вдруг опустела; пакет с мясом лежал на столе рядом с початой бутылкой вина. Обыкновенные вещи – образы из прежней, мирной жизни…

– Я готова, – сказала Элен.

Они вышли, и она села в машину. Лейтенант Мюле разместился рядом с ней.

– Значит, вы меня прогоняете? – спросила Элен.

– Поверьте, мадемуазель, мы глубоко сожалеем об этом, – ответил Мюле с добродушной улыбкой бравого вояки. Казалось, его голубые глаза на бледном лице видят какие-то бездонные пропасти.

– Попробуйте раздобыть другой пропуск и вернуться сюда так, чтобы вас не засекли, – посоветовал Бурла.

– А уж мы постараемся вас не заметить, – добавил Мюле.

– Благодарю, – сказала Элен.

– О, поверьте, мы все понимаем, сами люди женатые.

Элен через силу улыбнулась им, подумав: «Знаем мы эти грязные мужские мысли! А я еще улыбаюсь, потому что завишу от них. Лучше ничем не дорожить. Как бы мне хотелось ничем не дорожить!»

– Вы не могли бы теперь оставить меня одну? – спросила она, выходя из машины, и умоляюще посмотрела на Мюле.

– Нет, мы обязаны лично убедиться, что вы сели в поезд, – ответил Мюле со сладкой улыбочкой.

Элен отвернулась. Значит, все кончено. И надеяться больше не на что. Теперь ее ждали новые тяжкие хлопоты: на эту поездку ей понадобился целый месяц, а во второй раз может ничего не получиться. Кончено дело. Она смотрела на пустой горизонт, куда уходили рельсы. Ох, скорее бы он тронулся, этот поезд, чтобы остаться одной, чтобы плакать и ненавидеть этих двоих. Чтобы его ненавидеть…

– Ну, счастливого пути! – сказал Мюле.

Элен, не ответив, поднялась в вагон и вошла в первое купе. А эти упорно стояли на перроне, следили за ней. Она забросила чемодан в багажную сетку и села в уголок, у двери. В красивом купе с диванами, обтянутыми зеленой кожей, было тепло. Напротив Элен сидели трое солдат – видимо, отпускников; они тянули какой-то белый напиток из маленьких бутылочек и веселились вовсю.

– Не хотите глотнуть эльзасского ликера, мадемуазель? – спросил один из них. – Отличный ликер, первый сорт!

– Не откажусь, – ответила Элен.

Солдат заботливо протер ободок кружки своим носовым платком и налил ей щедрую порцию спиртного.

– Ну, что скажете?

– Прекрасный ликер! – ответила Элен и залпом выпила все до дна.

В голове тут же началось какое-то странное потрескивание, словно там горело, пылало что-то; на миг ей показалось, будто ее сердце превратилось в горсточку пепла.

– Ну и здорова же пить, – восхищенно сказал солдат.

«Я ему покажу! – подумала она. – Плевать мне на все. Я ему еще покажу!» Сняв пальто, она скатала его в валик, положила на него голову и вытянулась на сиденье во всю длину. Солдаты гоготали, поезд мчался, убаюкивая Элен мерным стуком колес, и на сегодня все было кончено.

Глава IX

Он привел меня сюда. А ведь казался таким невинным в своем мундире цвета хаки, с пилоткой на голове… Как будто кто-то отменил Божье проклятие – проклятие существования; да и существовал ли он на самом деле? В амбарах Пекиньи и Комона, в грузовиках и вагонах, на дорогах и в мрачных окопах, где он стоял на часах, – всюду был только он, безымянный солдат – солдат, не знавший сомнений и угрызений совести. И все было так просто!.. Ему не приходилось выбирать, чего он хочет: он просто хотел. Был в ладу с самим собой. Никаких вопросов, никаких сомнений. И конечная цель была простой и понятной: победа над фашизмом. Эта очевидная необходимость руководила всеми его поступками. Но вот внезапно ему пришлось снова взглянуть на самого себя, только теперь уже с гневом и стыдом. Он выходил из высокого здания с синими маскировочными шторами, и лейтенант за его спиной презрительно усмехался; он пересекал маленькую площадь, и взгляды встречных солдат обжигали ему лицо. Вот что она сделала – посмела сделать! Они пока еще не знают, но скоро узнают: ему придется все рассказать им. Рассказать Буше, Дюбуа, Ривьеру. Они услышат и подумают, что все прежнее было враньем – мундир, закопченный котелок, наш пьяный смех, сено в хлевах, где царило то особое, животное тепло, в котором отогревались наши закоченевшие ноги…

С какой радостью он надел солдатскую шинель земляного цвета и сбрил в парикмахерской волосы, слишком пышные, слишком густые, унаследованные от матери! Увы – это был всего лишь обман, он никогда не принадлежал и не будет принадлежать к числу других, голых и босых, без протекций и привилегий… «Мобилизованный, невоеннообязанный, ныне особым приказом назначенный корректором Государственной типографии…» Он часто смотрел с ненавистью на свое лицо, но теперь оно казалось ему особенно мерзким – лицом тыловой крысы…

– Клянусь, что надолго здесь, у вас, не останусь!

– Ну и дурак будешь, если вернешься на фронт, – сказал Ривьер.

На столе было полдюжины пустых бутылок, на каждой тарелке высилась груда костей; вкус вина нисколько не изменился, как и запах жаркого и смех друзей. И тем не менее все было другим. «Но я же ни о чем не просил!» – уверял я, а они хлопали меня по плечу, ободряя: «Да ладно, на твоем месте каждый из нас поступил бы точно так же!» Но они не были на моем месте и прекрасно знали это; на нем оказался я сам, и теперь у каждого было свое место, только я остался в одиночестве. Ведь это я сел в поезд и сбежал подальше от войны; это я вышел в Париже из здания Восточного вокзала, притворяясь эдаким героем-отпускником. В Комоне еще царила зима, а здесь, в Париже, уже нарождалась весна, и женщины улыбались ему – парижские женщины с накрашенными губами, с очень светлыми или слишком темными волосами; они не знали, что улыбаются дезертиру – липовому рабочему, липовому солдату. Мои товарищи пойдут в атаку без меня, а я в это время буду спать в своей комнате и обедать в ресторанах с бумажными скатертями, среди стариков и женщин, в полном одиночестве.

Я шел, держась поближе к стенам, боясь встретить Лорана, или Готье, или Перье; когда мои товарищи узнают о том, что я здесь, они скажут: «А Бломар-то пристроился на теплое местечко в Париже!» – и даже если я закричу: «Неправда, это не моя вина!» – они холодно взглянут на меня и ответят: «Какая разница чья – ты же здесь!» И будут правы: да, это я виноват, именно я. От гнева у меня перехватило горло; как же мне хотелось стиснуть руки на ее шее и сжимать, сжимать их до тех пор, пока между ними ничего не останется!

– Алло, можно попросить Элен?

– Алло, Элен слушает.

– Это Жан.

В трубке послышался приглушенный возглас:

– Ты в Париже?!

– А ты в этом сомневалась?

– Ты сердишься на меня?

– Мне нужно кое-что тебе сказать. Когда я могу прийти?

– Давай лучше я приду к тебе, – ответила она. – Хоть сейчас!