Симона Бовуар – Кровь других (страница 41)
– Что такое?! – воскликнул Жан.
– Ну, слушай: меня застукали, – объявила она.
– Не может быть!
В ответ Элен разразилась нервным смехом:
– Они разыскали меня за городом и привезли к вашему капитану. Похоже, вчера вечером начальник вокзала в Ревиньи открыл мой чемодан, принял мои бумаги за пацифистские листовки и донес на меня, как на шпионку.
– Ну, тебе ничего не стоило оправдаться, – ответил Жан.
– Да, но теперь жандармерия не оставит меня в покое и наверняка вытурит отсюда! – ответила Элен, подавляя рыдания. – Мне придется уехать. Но я ни за что не уеду! – с отчаянием воскликнула она. – Только притворюсь, спрячусь где-нибудь, а ночью вернусь к тебе.
– Бедная моя бездомная дворняжка, – сказал Жан, обняв ее.
Элен всхлипнула:
– Я не хочу с тобой расставаться!
– Нет, ты должна вернуться в Париж, – сказал Жан. – А там испросишь себе новый пропуск, приедешь сюда, поселишься в четырех-пяти километрах от города и…
– Я не хочу! – повторила Элен. – Пока я буду с этим возиться, тебя отправят на фронт, и мы больше не увидимся.
– Ну, мы вовсе не обязательно так скоро уедем туда, – сказал Жан. – Да и вообще, похоже, что сейчас там все тихо, и я вернусь…
– Нет! Я даже думать об этом не хочу, я просто сойду с ума! – воскликнула Элен, с отчаянием глядя на него. Нужно было говорить: времени совсем не оставалось. – Мне каждую минуту чудится, как ты кричишь от боли в проволочных заграждениях; ты даже не представляешь… – Ее голос оборвался.
– Я знаю, – ответил Жан. – Тебе гораздо хуже на своем месте, чем мне на моем.
Элен отвела глаза.
– А что бы ты сказал, если бы я предложила тебе вернуться? – спросила она.
– Как это?
– Ну, если бы ты подал заявление, чтобы тебя направили на службу в авиацию, – продолжала Элен. – Мадам Гранжуан близко знает одного генерала, и он обещал ей срочно перевести тебя в авиационный лагерь под Шартром.
– Это ты ее попросила?
Элен залилась краской.
– Да, – ответила она.
Жан сел и молча налил вино в два бокала.
– А ты знаешь, что в этой войне летчики подвергаются большей опасности, чем пехотинцы?
– Но тебе не придется летать! – сказала Элен. – Простые солдаты не летают. Будешь сидеть в каком-нибудь кабинете или в тихом уголке на летном поле и смазывать моторы. – И Элен схватила его за руку. – А я постараюсь устроиться поближе к тебе, и мы будем видеться каждый день…
Жан молча смотрел в свой бокал. Элен разжала руку.
– Ну что… что тебя мучит? – спросила она.
– Не хочу, чтобы меня считали тыловой крысой, – ответил Жан.
У Элен замерло сердце.
– Но ты же не откажешься? – спросила она, с ужасом глядя на него.
Жан поколебался, потом сказал:
– Слушай, я не могу ответить вот так, сразу. Мне нужно все обдумать.
– Да о чем тут думать?! Тебе предлагают нормальное, человеческое существование; вдобавок мы снова будем вместе! Чего ты боишься? Что тебя примут за дезертира?
– Ты прекрасно знаешь, что дело совсем не в этом, – ответил Жан.
Элен прикусила губу.
– Войну выиграют и без тебя, – сказала она.
– Конечно, – ответил Жан. – Только для меня это будет совсем другая победа.
– Ну еще бы! – яростно воскликнула Элен. – А то, что я буду с утра до вечера дрожать от страха за тебя, на это тебе наплевать…
– Послушай, дорогая моя малышка, – сказал Жан, – постарайся понять…
Но Элен прервала его:
– Нет, ничего не хочу понимать! Что хорошего, если ты погибнешь?
– Но если я буду дрожать за свою шкуру, я тоже немногого добьюсь, – мягко сказал Жан.
Элен замотала головой:
– Да неужели ты надеешься, что пара-другая твоих ружейных выстрелов изменит ход войны?
– Послушай, Элен, ты можешь себе представить, что я способен отсиживаться в теплом уголке, пока мои товарищи идут на смерть?
– А мне плевать на других! – в отчаянии выкрикнула Элен. – Я никому ничего не должна! – И она разразилась рыданиями. – Я покончу с собой, если ты погибнешь… а я не хочу умирать!
– Слушай, ты не могла бы хоть разок подумать о ком-нибудь, кроме себя? – сурово спросил Жан.
– А ты-то сам разве не о себе думаешь? – гневно отрезала она. – Разве заботишься обо мне?
– Речь теперь не о нас с тобой, – сказал Жан.
– Нет, о нас! – Элен судорожно вцепилась в скатерть. – Люди всегда борются за самих себя!
– Элен, во всяком случае, мы не должны бороться друг с другом.
– Я-то готова на все ради тебя! Могла бы и украсть, и убить, и предать…
– Но ты никак не можешь смириться с тем, что я рискую своей жизнью.
– Нет конечно! – ответила Элен. – Этого ты от меня не добьешься. Вот видишь – теперь мы с тобой по разные стороны баррикады.
– Да, жаль, что между нами нет и намека на дружбу.
– На дружбу?! – воскликнула Элен. – Но у меня с тобой не дружба, а любовь!
– Я не понимаю такой любви, – возразил Жан.
Он осуждал ее, осуждал тот огненный вихрь чувств, от которого у него кровь стыла в жилах.
– А другой и не бывает! – возразила Элен. – Вот ты меня не любишь… – И внезапно ее больно пронзила эта убийственная, но очевидная истина. – Я никогда ничего не значила для тебя.
– Да нет, люблю, – возразил Жан. – Но жизнь состоит не только из любви…
Он сидел перед ней – упрямый, непробиваемый, напиханный несокрушимыми, как сталь, принципами, и каждая морщинка на его лбу, каждая искра в его глазах безжалостно подтверждала, что ему никто не нужен.
– Ну ладно, – сказала Элен, – я все равно устрою так, чтобы ты вернулся в Париж, хочешь ты того или нет.
– Элен, я запрещаю тебе!.. – крикнул Жан.
– Ах, скажите на милость, ты мне запрещаешь! Думаешь, это меня остановит? Каждый сам за себя. – И она зловеще усмехнулась. – В один прекрасный день ты узнаешь, что тебя перевели в Париж на гражданскую должность!
– Я тебя прошу, уймись, – сказал Жан. – У нас осталось всего несколько минут, давай не будем расставаться в ссоре.