Симона Бовуар – Кровь других (страница 39)
– Сейчас ничего нет, – сказал он.
Элен встала.
– Ладно, поищу где-нибудь в другом месте.
На улице моросил мелкий дождик. Перейдя площадь, Элен вошла в кафе «Коммерция». Просторное помещение пустовало так же, как и кафе напротив; диванчики с волосяной набивкой были кое-где изрезаны, их начинка вылезала наружу.
– У вас найдется что-нибудь поесть? – опять спросила Элен. – Омлет или какао с хлебом?
– Омлет? – ответил гарсон. – Да у нас во всем городе не сыщешь ни одного яйца!
– Что же, у вас вообще ничего нет?
– Только пиво или кофе.
– Ну давайте кофе, – сказала Элен.
Она села и вынула из сумки сигареты. Сейчас он, наверно, мечется по деревне, сходя с ума от беспокойства. А она застряла здесь, в этом сереньком захолустном городишке, и нигде ей нет места. Даже сообщить ему о себе невозможно… «Остается только ждать… Как-то он расценит мое отсутствие?» Элен залпом выпила кофе и бросила на стол три франка.
Снаружи зарядил сильный дождь, но делать нечего – пришлось идти, шагать быстро, как можно быстрее, лишь бы унять терзавшую ее тревогу. «Завтра же он подпишет эту просьбу. Нужно, чтобы он подписал!» На какой-то миг ее паника улеглась: «Его переведут в Шартр, он будет смазывать моторы самолетов, там опасность пройдет, и я смогу с ним видеться». И Элен мысленно повторила: «Он подпишет!..» Она замедлила шаг. По улицам стайками бродили солдаты в ожидании момента, когда можно будет ворваться в кафе; другие стояли в очереди у кассы кинотеатра. Они будут валяться в грязи, с пулей в голове, всеми брошенные. И может быть, в эту минуту, как раз в эту минуту… Элен беспощадно искусала губы; она чувствовала, как застыл ее взгляд, застыл, как камень, до боли; если смотреть вот так пристально, в одну точку, страшным картинам будет куда труднее рождаться в воображении…
«Нужно все-таки хоть что-нибудь съесть», – подумала она и вернулась на центральную улицу. Ни единого фруктового магазина. Ни единой бакалеи. Она заглянула в кондитерскую: прилавки пусты, солдаты подъели все дочиста, и только на одном жестяном блюде сиротливо лежали три жалкие тарталетки. Элен сжевала их, запив стаканом воды, и пошла на вокзал. Оставалось одно: сесть где-нибудь в углу и ждать; она не спала всю ночь и была так измучена, что едва держалась на ногах.
Элен вошла в зал ожидания. Люди сидели на скамьях, на столах, на полу, среди огромных узлов. Это были беженцы, прибывшие с востока. Уронив руки на колени, тупо глядя в пространство, они ждали. С самого начала войны все ждали – без конца, сами не зная чего. Элен пристроилась на полу у двери, согнувшись в три погибели, задыхаясь от жары и вони.
– Они не хотят сообщать, – сказала одна из женщин. – Но у нас уже многие погибли.
– А к нам приходит столько похоронок, что мэр боится разносить их по домам, – сказала другая.
Мимо перрона с громкими гудками промчался поезд. В передних вагонах были только мужчины; некоторые солдаты, в касках, с вещмешками и ружьями, сидели на подножках; на хвостовых платформах стояли пушки в камуфляже цвета осенней листвы, с дулами, задранными к небу. Поезд шел на восток. Там, где кончались блестящие рельсы, война поджидала пушки и людей. Там, совсем близко отсюда… Впрочем, она уже была и здесь – в безнадежных взглядах людей, среди наспех собранных узлов, в тревожных гудках поездов. Элен закрыла глаза, уткнулась лбом в колени, и ее голову заволокла тьма.
…Наконец она села в пригородный поезд, в купе с деревянными перегородками, совсем закоченев от холода. По крыше вагона барабанил сильный дождь. Но зато в ней ожила надежда: «Я его увижу!» Каждый оборот колес приближал ее к нему. «Я найду машину. И через несколько часов буду в его объятиях. Он согласится! Он не может не согласиться!» – думала она, страстно надеясь на успех.
А вот и вокзал в Ревиньи, черный, убогий.
– Где тут у вас камера хранения? – спросила Элен.
– Оставьте свой чемодан вон там, – буркнул служащий, указав на часового, стоявшего у дверей. – Он за ним присмотрит.
– Хорошо, – ответила Элен и подошла к выходу.
– Ваши документы! – сказал часовой.
Элен достала пропуск и удостоверение личности. Ее пропуск был в порядке; но цель поездки не указана.
– Пекиньи? Но здесь не Пекиньи, мадам!
– Я знаю, но я хочу найти машину, чтобы добраться туда.
– Ладно, проходите, – сказал солдат.
Элен бережно сложила драгоценный документ. «Лишь бы ничего не случилось, лишь бы его не арестовали, не отняли у меня!» – с тоской думала она. Ночь была темная, хоть глаз выколи; дождь все еще лил. Элен ступила в черную лужу, потом в другую; ноги промокли до самых щиколоток. Куда же идти? Она побоялась спросить дорогу у жандарма, дежурившего на перекрестке. Прошла по мосту и наугад побрела по улице. А вот и гараж.
– Скажите, здесь можно взять машину напрокат?
– Нет, – ответил мужчина.
– А вы не подскажете, где я смогу ее найти?
– Попробуйте разузнать в «Майяре», на вокзальной площади.
Элен пошла назад. По улице неторопливо прогуливались группки солдат; кафе тоже были забиты солдатами, их гогот был слышен даже сквозь плотно закрытые двери.
Элен постучала в низенькую дверцу рядом с гаражом.
– Простите, пожалуйста, мне сказали, что я могу арендовать у вас машину.
Женщина мрачно взглянула на нее:
– Мужа нет дома.
– А вы не знаете, скоро ли он вернется?
– Он все равно не выведет машину в такой поздний час!
И снова черные улицы, хлюпанье воды под ногами, дождь, влага, пропитавшая даже пальто. Другая дверь. Нет. Третья. Снова нет. И наконец:
– Загляните в кафе «Спорт», это в конце улицы Нанси.
Элен приоткрыла дверь кафе, и у нее упало сердце: зал был полон под завязку, всюду сидели солдаты за бокалами красного вина; их смешки… их взгляды… Набравшись храбрости, она подошла к стойке. Хозяева заведения сидели за ужином, весело поедая тушеную фасоль с большого блюда.
– Простите, пожалуйста, месье, – сказала Элен; голос ее дрожал, она чувствовала, что вот-вот разрыдается. – Мне сказали, что у вас есть машина…
Мужчина продолжал есть; ему было жарко в толстом сухом свитере, его ждала мягкая постель.
– Я по ночам не езжу, – ответил он и добавил, пожав плечами: – Сейчас запрещено включать фары, так что сами понимаете… Никто теперь не ездит в темноте.
Элен закусила губы; она поняла, что все пропало. Оставалось только найти ночлег и забыть, смириться.
– А у вас тут можно снять комнату?
– Комнату?! Ну вы хватили! Да во всем городе не сыщется ни одного свободного тюфяка! Здесь же армия расквартирована.
– Спасибо, – прошептала Элен.
Она не чувствовала под собой ног. Значит, нынче вечером встреча не состоится. У нее брызнули слезы. Она прошла мимо гостиницы «Золотой лев». Заходить в нее и спрашивать номер было бесполезно. «Нет… Нет… Нет…» Любая мелочь стала теперь недоступной. Элен чудилось, что она продирается сквозь какие-то неприступные джунгли. Жан… Неужто она так и не встретится с ним?! Да кончится ли когда-нибудь эта кошмарная ночь – и эта ночь, и эта война, и это безгласное, смертельное отсутствие…
– В конце концов я вернулась на вокзал, – рассказывала потом Элен Жану. – Дежурный сжалился надо мной и указал вагон, где можно было поспать. – Она зевнула. – Но я так и не заснула. И теперь умираю, хочу спать!
– Бедняжка! – сказал Жан. – А я так переволновался! Боялся, что ты приедешь без пропуска и у тебя будут неприятности.
– Думаешь, у меня могут возникнуть неприятности?
– Вообще-то, здесь полно младших и старших офицеров, к которым приезжают жены, – ответил Жан. – Начальство закрывает на это глаза. Так что в худшем случае тебя отослали бы обратно в Париж.
– Но я не желаю возвращаться в Париж! – воскликнула Элен.
Она взглянула на пол, выложенный красной плиткой, на широченную сельскую кровать с пухлой периной, на чугунную печку. И сказала:
– Как здорово будет жить здесь вдвоем! – Потом открыла свой чемодан. – Смотри: все это для тебя! – Она выложила на стол бутылку коньяка, банки консервов, табак и шерстяные носки. – Это подарки от твоей матери. А я купила тебе книги! – Потом указала на тонкие блокноты в черных молескиновых обложках: – А это мой военный дневник. Здесь целая куча газетных вырезок, резюме бесед и статей; а еще мои собственные, личные мысли. Надеюсь, тебе это интересно?
– Конечно, – ответил Жан. – Как мило с твоей стороны!
Элен оглядела его: ему вполне подходил свитер цвета хаки, обтягивающий грудь; он совсем не изменился. И тем не менее за эти два месяца у него родилось немало мыслей, о которых Элен было неведомо. Жан наводил на нее робость.
– Я столько всего хочу тебе рассказать! – воскликнула она.
– Ну еще бы, – ответил Жан. Он надел гимнастерку, шинель и сказал: – Я вернусь в половине двенадцатого, и мы пообедаем вместе. А потом, с половины шестого до завтрашнего утра, уже не расстанемся.
– Прекрасно! – Элен кинулась в его объятия. – Возвращайся поскорее.
– Не бойся. Я принесу кое-какую жратву. Старайся не показываться в деревне; улочка перед нашим домом ведет в поля.
Он обнял ее и направился к двери, бросив:
– Ну, до скорого!
Элен подбежала к окошку. Две курицы что-то клевали во дворе; через площадь переходил солдат. Она легонько стукнула в оконное стекло. Жан повернул голову и улыбнулся. Она опустила занавеску. Теперь целых восемь, а то и десять дней она будет жить рядом с ним, как будто они женаты. «А ведь можно было бы и пожениться за эти дни», – подумала Элен и потянулась: ей хотелось спать, хотелось есть, но как же она была счастлива! Взяв книгу, она надела плащ и вышла. Небо было голубое, во дворе пахло мокрой листвой.