Симона Бовуар – Кровь других (страница 37)

Для меня война тридцать девятого года не стала каким-то страшным событием – я посчитал это просто неким конфликтом, в который меня вовлекли помимо моей воли, сбив с ног. Ибо мы существовали друг для друга, притом что каждый из нас жил для себя самого, и я, оставаясь собою, существовал для кого-то другого. Сын Бломара. Соперник Поля. Социалист-предатель. Грязный француз. Враг. И хлеб, который я ел, всегда был хлебом других.

– То есть ты таким образом становишься сторонником войны? – сказал Готье.

– Да нет же, – ответил я. – Можешь быть спокоен, я не напишу ни строчки, не произнесу ни слова, которые могли бы подтолкнуть людей к войне.

Погода была мягкая; мы стояли у растворенного окна моей комнаты, в рубашках с засученными рукавами; на углу маленькой, спокойной улочки горел фонарь, под которым ребятишки играли в классики.

– Ты же знаешь, что я не сторонник войны и не пацифист, – я никто.

Готье был пацифистом. Поль был коммунистом. Элен была влюбленной девушкой. Лоран был рабочим. А я – я был никем. Я оглядывал свою комнатку: ее простые беленые стены моя мать постепенно увешивала картинами Марселя, сносила ко мне диванные подушечки и коврики; сам я работал в цеху по восемь часов в день, однако по вечерам принимал у себя своих буржуазных друзей. Мой дом находился в Клиши, но мы с Элен нередко гуляли по бульвару Сен-Мишель и в других красивых буржуазных кварталах. Поль часто говаривал, что я никто и звать меня никак: от буржуев ушел, к рабочим не пришел; однако сам я не считал себя ни буржуем, ни рабочим просто потому, что никогда не мог определиться, кто же я на самом деле – буржуй или рабочий, милитарист или пацифист, влюбленный или равнодушный…

– О чем ты думаешь? – спросила Элен.

Мы сидели на ступеньках лесенки, ведущей вниз, в кондитерскую лавку; она положила голову мне на плечо. Сидели и молчали. По другую сторону застекленной двери была шумная улица под открытым небом, а здесь царили полумрак и тишина. Моя рука гладила волосы Элен. Возлюбленная моя, жена моя… Запах бульона смешивался с ароматами меда и шоколада; разноцветные драже слабо мерцали в стеклянных банках, напоминая камешки на дне ручья. Словом, мирное, сладкое убежище, полное воспоминаний и ароматов, спокойное и темное, как у негра в животе. Завтра все это взлетит на воздух. И люди окажутся голыми и босыми посреди разбросанных карамелек и растоптанных цветов, под безжалостным серо-стальным небом.

– О чем ты думаешь? – повторила Элен.

– О войне, – ответил я.

Элен вскинула голову, и ее рука вырвалась из моей.

– Опять о войне? – спросила она с принужденной улыбкой. – Похоже, обо мне ты никогда не думаешь.

– Когда я думаю о войне, я думаю и о тебе, – сказал я и снова сжал ее руку. – Ты меня слегка пугаешь.

– Я? – переспросила Элен.

– Да. Ты не хочешь видеть реальную ситуацию, и, мне кажется, война, когда она разразится, застанет тебя врасплох.

– Война? Да это просто невозможно! – воскликнула она. – Что за глупости! Неужели ты в это веришь?

– Ты знаешь, что верю, я тебе уже сто раз это говорил.

– Да, говорил, – ответила она и неожиданно взглянула на меня со страхом. – Но вы ведь этого не допустите!

– А что мы можем сделать?

– Ну, например, можете отказаться воевать? Когда-то ты мне объяснял, что достаточно просто не подчиниться приказу, ничего не делать, а без вас никакой войны не будет.

– Но я и сам не вполне уверен, что наш долг – отказаться воевать.

– Как это? – спросила она.

– А тебе хотелось бы, чтобы фашизм завоевал всю Европу? И чтобы Францией правил гауляйтер по приказам Гитлера?

– Ты рассуждаешь как Дениза, – ответила Элен. – А я не хочу, чтобы ты погиб на этой войне!

– Тебя так пугает мысль, что ты всего лишь маленький муравей в большом муравейнике? Так вот: если фашизм победит, именно это и произойдет – людей больше не останется, вместо них будут лишь покорные муравьи.

– А мне наплевать! – отрезала она. – Живой муравей лучше мертвого человека.

– На свете есть вещи, за которые стоит принять смерть, – возразил я. – Вот они-то и придают смысл нашей жизни.

Элен не ответила; она мрачно смотрела в пространство. Но вдруг ее лицо прояснилось:

– Слушай, ведь у твоего отца такие связи! Уж он-то наверняка сможет отправить тебя в запас.

– Ты что, шутишь?

– Ну конечно, тебе все равно! – гневно выкрикнула Элен. – Ты со мной расстанешься без всяких сожалений! – И она испытующе посмотрела на меня: – Иногда я думаю: а любишь ли ты меня на самом деле? Может, всего лишь ломаешь комедию?

– Ты полагаешь, что я согласился бы ужинать с месье и мадам Бертран, если бы не любил тебя?

Элен пожала плечами:

– Если бы любил, то не рвался бы сбежать от меня, чтобы сложить голову невесть где!

– Но я люблю тебя, Элен; просто постарайся понять…

На самом деле я знал, что она ничего не хочет понимать, и потому с большим трудом выжимал из себя нежные слова. «Вы не хотите ее любить» – так утверждала Дениза; и вот теперь я был готов захотеть, однако грозная жара мая 1939 года заставила Элен возвести между нами неодолимую преграду. Я часто обращался к ней в надежде заставить разделить со мной мои колебания и страхи, но я был одинок, и она смотрела на меня с подозрением; мне часто казалось, что рядом со мной почти враг. Увы, я был одинок в этом сладковатом подобии умирающего мира, одинок в этой пытке ожидания; испив до дна чашу позора, я всей душой желал взрыва, который вырвал бы меня наконец из себя самого.

И вот внезапно это случилось. Хотеть войны, не хотеть войны… Отныне этот вопрос утратил смысл: война уже шла. И час отправления пробил: оставалось только сесть в назначенный мне поезд, надеть мундир цвета хаки и выполнять приказы. Мои мысли, мои желания превратились в мыльные пузыри, которые лопались, не оставляя следа ни в мире, ни в моей душе. Я был освобожден от всего этого. Освобожден от себя самого. Освобожден от тягостного долга быть мужчиной. Теперь я был всего лишь солдатом, тупым рабом ежедневной солдатской рутины. «Шагом марш!» «Стой, раз-два!» Говорить мне не полагалось – за меня говорил кто-то другой. О, это нечеловеческое молчание, этот смертельный покой, не признающий ни согласия, ни бунта… Как убить себя, пока ты жив? Когда голос говорит: «Я хотел бы умереть», этот же голос означает, что я живой. Я закрываю глаза, но все тщетно. Тишины больше нет: я не могу молчать. Иди туда! Не ходи туда! Мне пора заговорить…

– Жан!

Это заговорил кто-то другой. Из-за двери кто-то тихонько зовет: «Жан!» Жан – это я. Значит, у меня еще есть имя… Он поворачивает дверную ручку.

– Поль пришел, – говорит Дениза.

Он прищурился. Там кто-то стоял. Его слепил яркий свет лампы.

– Поль… – сказал он.

Он шагнул вперед. Поль стоял возле кресла Мадлен, с кепкой в руке. Его волосы были коротко острижены, кожа, пожелтевшая, как пергамент, туго обтягивала кости лица. Он пожал ей руку.

– Бедняга! – сказала Мадлен. – Ему нужно прийти в себя.

Поль улыбнулся Бломару; его глаза сохранили юношескую голубизну.

– Спасибо, что вытащили меня оттуда, – сказал он.

– Это не моя заслуга, – ответил Бломар.

Поль взглянул на дверь спальни.

– Ну как она?

– Легкое серьезно задето, – ответил Бломар.

Мадлен курила, сидя у камина, полного пепла. Дениза ушла на кухню; оттуда доносилось позвякивание посуды – привычные, каждодневные звуки. Стрелка будильника выглядела застывшей на месте.

– Что сказал врач?

– Сказал, что она не переживет эту ночь.

Поль опустил голову.

– Можно ее увидеть?

– Войди, но она спит, – ответил Бломар.

Он сел. Вошедшая Дениза поставила перед ним чашку кофе и сказала:

– Выпейте.

– Спасибо, не хочется.

– Вы должны это выпить, у вас за последние сутки маковой росинки во рту не было.

Он выпил. «Вы должны…» Чего еще они от него ждут? И что еще он им должен? Целые сутки… Как же они коротки, эти часы. Наступил рассвет. Потом снова ночь. А за ней опять будет рассвет. Внезапно он почувствовал свое тело, ломоту во всех членах. И тяжесть в голове. Ему было холодно.

– Она спала, – сказал Поль, взглянув на Бломара. – Это все из-за меня.

– Если кто и виноват, так это я, – ответил Бломар. – Я должен был отправиться туда сам.

– Нет, вам нельзя было! – взволнованно сказала Дениза. – Вы не имели права!

– А разве я имел право посылать ее на смерть? – ответил Бломар.