Симона Бовуар – Кровь других (страница 36)

– О, вот об этом можешь не беспокоиться – ты попал в хорошие руки, – ответил Марсель, добродушно рассмеявшись. – Уж она-то будет точно знать, что из тебя сделать.

Да, я ее осчастливил – хотя бы в этом я мог быть уверен. Она улыбалась мне, я говорил ей: «Я тебя люблю!» И ее лицо радостно озарялось в ожидании других таких же – увы, лживых! – слов; но какое это имело значение, если я твердо решил никогда ее не разочаровывать? Я любил ее, мы собирались пожениться, она с радостью убеждалась, что я больше не отмериваю время, проведенное с нею. И в восторге обнимала меня, восклицая:

– Какой ты милый!

– Я не милый, я просто люблю тебя.

– Потому и милый, что любишь.

Бедняжка – она и не подозревала, что каждая потерянная минута отныне была для меня спасенной минутой: я желал только одного – развеять свою жизнь по ветру, чтобы она нигде не оставила от себя и следа.

– А ты изменился с прошлого года, – сказала она мне.

– Ты находишь?

– Да. Теперь ты стал более независимым. Раньше ты выглядел так, будто тебя тянули в разные стороны; ты никогда не был со мной весь, полностью.

– Вполне возможно, – ответил я.

Мы причалили к берегу; остальные лодки все еще скользили по воде; в них сидели полуголые парни с загорелыми торсами, девушки в цветастых платьях, развевавшихся на ветру. По тропе вдоль берега бесшумно проносились велосипеды.

– До чего же здесь хорошо! – сказала Элен.

День и впрямь выдался прекрасный. Воздух был напоен ароматами зелени и реки, к которым примешивались запахи жареной еды. Тени уже становились длиннее. Прекрасный день. Ветер вздымал в воздух и разгонял золотистую, мелкую, почти неощутимую цветочную пыльцу. Элен положила на колени огромный букет лиловых цветов.

– Какие ты красивые цветы собрала!

Она рассмеялась:

– Когда я еще встречалась с Полем, летние воскресенья всегда представлялись мне огромными букетами тюльпанов, и у меня сжималось сердце.

– Из-за велосипеда?

– Вот дурачок! Из-за Поля.

Счастье красило ее. Черты лица определились – теперь это уже была зрелая молодая женщина. Свет, озарявший ее лицо, стал мягче, чем прежде, и более насыщенным.

– Какую убогую любовь он мне предлагал! – продолжала она, чертя пальцами по спокойной воде.

– А ведь он тебя очень любил, – сказал я.

– Да, но для него любовь была естественным явлением – ну вот как голод или жажда. А наша любовь – всего лишь единичный случай среди миллионов прочих. – И она как-то неуверенно взглянула на меня, добавив: – Я прекрасно знаю, что на свете много других людей, которые любят друг друга…

– Все другие живут и умирают, – сказал я. – Но это не мешает каждому из них считать свою жизнь и свою смерть единственной и неповторимой. Ты права, утверждая, что человеку хочется смотреть на мир со своей точки зрения; мы ведь не на Сириусе живем: у каждого – свое, и каждый в своей скорлупе.

– Взаимная любовь – странная штука, – продолжала она. – Странно думать, что ты для меня – единственный. Однако это не иллюзия, верно? Ты – единственный.

– Кому это решать, как не тебе? – сказал я. – Это и есть главное в любви – мы делаем ее реальной.

– Но для того, чтобы я тоже была для тебя единственной, ты должен меня любить. А ты вправду меня любишь?

– Если я тебя не люблю, то хотелось бы знать, что я здесь делаю.

– Мы правда поженимся через три месяца?

– Чистая правда.

Элен откинулась назад, подняв глаза к небу. Она любила меня. И я ее любил. Больше ей ничего не было нужно. И однако, чем я мог оправдать ее существование, тогда как сам был здесь беспричинно, бесполезно, неоправданно?

Я снова взялся за весла. Какой прекрасный день – с музыкой, цветами и поцелуями, с белым вином и жареным картофелем, с прохладной водой, омывающей тела, разогретые солнцем. Скоро этот день умрет на горизонте и ветер развеет его легкий пепел.

У меня сжалось сердце: не таким уж легким будет этот пепел… Небосвод был чист, свет – прозрачен, и все же я улавливал витающий вокруг меня прелый запах, как будто все эти волшебные мгновения были фруктами, сгнившими под своей гладкой блестящей кожицей: то был прелый запах смирения.

Элен выпрямилась и спросила:

– Ты, наверно, посчитаешь нелепым заводить детей?

Я удивленно взглянул на нее:

– А тебе этого хотелось бы?

– И да и нет. Не знаю, украсит ли это нашу жизнь…

Я улыбнулся:

– И ты не хочешь упускать такой случай?

– Не смейся! Что ты об этом думаешь?

– Прежде я считал бессмысленным обрекать кого-то на жизнь в наше время. Тебя это не пугает?

Она нерешительно помолчала.

– Нет. Даже если человек несчастен, можно ли утверждать, что он хотел бы никогда не родиться на свет?

– Действительно, – сказал я. – Но что, если этот человек начнет сеять зло вокруг себя?

– А вдруг он будет сеять не зло, а добро?

– О да, ты права. Короче говоря, произвести на свет ребенка или не дать ему родиться – и то и другое одинаково бессмысленно!

– Но если чего-то желаешь, это не может быть бессмысленным. И значит, сделать это не так уж абсурдно!

– Может, я виноват в том, что не умею чего-то желать…

Она засмеялась:

– Виноват? Не думаю, что за тобой столько провинностей!

Я продолжал грести, и наша лодка легко скользила по спокойной воде, не оставляя за собой следа. Ах, быть бы такой вот легкой, белой пеной, вскипавшей под веслами и тут же растворявшейся в этой гладкой водяной стихии!..

Нужно было заглушить этот голос. А голос нашептывал: «Я хочу быть этой пеной». Она сказала: «Нужно было заглушить этот голос».

Пена за кормой рождалась и умирала беззвучно. С вышки ринулось вниз, в реку, чье-то смуглое тело; по берегу неспешно прогуливались влюбленные парочки. Мирное воскресенье… Часы утекали, как вода между пальцами. А где-то там эти же часы ложились на землю отлитыми в чугун и сталь. Каждый день с немецких заводов уходили новые пушки, новые танки.

– Я вот думаю: а вдруг мы пошли не тем путем? Может, нам удалось бы победить фашизм его же методами? – сказал я Готье.

И сложил номер «Профсоюзной жизни» с его передовицей о мире.

– В таком случае я не понимаю, что значит быть антифашистом, – сказал он.

– Вот и я не понимаю.

Он холодно взглянул на меня:

– И это говоришь ты?

Я пожал плечами. Что делать, если уважение к ценностям, в которые мы верили, не имело смысла… Неужели нам следовало стать рабами, чтобы сохранить свободу; убивать ради того, чтобы сохранить руки чистыми? Неужели нужно было потерять свободу, чтобы отвергнуть рабство; осквернить себя тысячами преступлений, чтобы отказаться убивать? Я уже ничего не понимал.

– Вот ты проповедуешь мир, – сказал я. – Это прекрасно! А что, если только мы одни его и хотим?

– Даже этого было бы достаточно, – ответил Готье. – Но нельзя же сражаться в одиночку.

– И ты готов сидеть сложа руки и смотреть, как фашисты захватывают всю Европу?

– Все лучше, чем война, – ответил Готье.

– Но в мире полно других вещей, не менее ужасных.