Симона Бовуар – Кровь других (страница 35)

Элен съежилась на сиденье. Еще несколько минут… Лицо под рыжими волосами, горевшее лихорадочным румянцем; голос, твердивший: «Что же мне делать? Что?..» Через несколько минут этот голос стихнет. И если я заблуждаюсь – что ж, тем хуже. Но вынести это невозможно! Элен выглянула в окошко машины – площадь Клиши, метро «Ла-Фурш» – и постучала в стеклянную перегородку:

– Остановите здесь!

Взбежав по лестнице, она трижды нажала на звонок, и дверь открылась.

– Ух ты! – воскликнул Жан. – Я не ждал тебя так рано!

Она бросилась в его объятия и несколько секунд молча обнимала его.

– Ну как ты там справилась? – спросил он.

– Оставила ее в гостинице, в постели. Она не хотела ехать домой, – сказала Элен и еще крепче прижалась к Жану. – Это было ужасно!

– Бедный мой малыш, – сказал он, гладя ее по голове. – Марсель, конечно, негодяй; я пытался его вразумить, но он твердит, что Дениза совсем свихнулась, и разубедить его невозможно.

– Боюсь, что она и вправду свихнулась, – сказала Элен. – Она была вне себя. А меня практически выгнала из номера.

– Нет, сумасшествие ей не к лицу, – сказал Жан.

– Это почему? – спросила Элен.

Она отстранилась от него и начала раздеваться: ей не терпелось лечь в постель, в надежные объятия Жана.

– Потому что, как сказал Марсель, она жутко честолюбива. И ей вовсе не хотелось писать этот роман, просто она мечтала зваться писательницей. А это совсем другое дело.

– Честолюбива… – повторила Элен. – Но, если вдуматься, она похожа на всех других; она пытается быть, как говорит Марсель.

– Может, ты и права, – сказал Жан. – Но как бы то ни было, она ищет не там, где нужно.

– А кто ищет там? – спросила Элен. – Вот ты уверен, что я ищу в нужном месте?

– Но ты хотя бы счастлива, – возразил Жан.

– А вдруг это ошибка? – ответила она, а потом устроилась поуютнее между прохладными простынями и улыбнулась. Вот теперь она на своем месте. И счастлива. И ей даже не стыдно быть такой счастливой.

– Дениза понимает, что Марсель ее не любит, – продолжала Элен. – Говорит, что больше не желает его видеть.

– Пожелает, обязательно пожелает! – ответил Жан.

– Ну и зря, – сказала Элен.

– Но она его любит.

– Тем более! – отрезала Элен.

Жан улыбнулся:

– И это говоришь ты?

– Да, – ответила Элен, покраснев. – Даже когда ты еще не любил меня, я надеялась завоевать твое сердце. – И добавила, взглянув на него: – Вот если ты разлюбишь меня сейчас, все будет совсем по-другому.

– И как же ты поступишь в таком случае? – спросил Жан.

– А вот увидишь… Возьму и уйду!

Он заключил ее в объятия, прошептав:

– Никогда я такого не увижу.

Она поцеловала его и отодвинулась, шепнув:

– Давай скорее.

– Я сейчас, – ответил Жан. – Прячься!

Элен отвернулась к стене. Она услышала звуки его шагов, когда он пересекал комнату, шорох снимаемой одежды, журчание воды. Сейчас он придет. Она закрыла глаза. В ее венах бушевала кровь – горячая, ослепляющая; какое-то облако скрывало ее от прошлого, от будущего и от смерти.

– Вот и ты! – сказала она и обняла его, обняла его тело – теплое, гладкое, гибкое и все-таки твердое, мужское тело.

Он был тут, весь без остатка, заключенный в это тело, которое она сжимала в объятиях. Целый день он ускользал от нее – в свое прошлое, в свои мысли, в разговоры с матерью и Денизой, в общение с целым светом. И вот теперь наконец он здесь, прильнувший к ее телу, покорный ее рукам, ее губам; чтобы слиться с ним, она плыла по течению, отринув все воспоминания, все надежды, все мысли и безраздельно отдавшись этому застывшему мгновению. Ничто больше не существовало, кроме его тела, смутно освещенного миллионами потрескивающих искр. Не предавай меня! Не уходи далеко из этого тела, которого так жаждет мое сердце! Не оставляй меня одну на растерзание этой обжигающей ночи! Она застонала.

Ты здесь! Это так же непреложно, как я сама. Для меня – не для тебя! – эта вожделеющая плоть, твоя плоть. Ты здесь. Ты хочешь меня, требуешь меня! И я тоже здесь, в буйном пламени желания, против которого бессильно даже время. Этот миг навсегда станет реальностью, такой же, как смерть, как вечность…

Глава VII

Близится рассвет. Четыре удара башенных часов. На пустынных перекрестках вращаются стрелки уличных часов, и вращается стрелка стенных – в спальне Лоран. Расширяется рана в легких, слабеет сердце. Она тихонько, прилежно дышит. Неужели она умрет, даже не заметив этого? Что, если ее разбудить? Увы, даже если ее глаза останутся открытыми до последней минуты, смерть свое возьмет. Ее смерть; она принадлежит ей и все же навеки отделена от нее; она не переживет свою смерть, и не будет никакой зари.

Не должно быть никакой зари. Только безмолвие. И мрак… Решись заговорить; решись промолчать. Неутихающее перешептывание смолкло. Теперь – ужас и скорбь. Теперь – безмолвие.

Ничто больше не существует. Только этот смертный сон. И существую я – думающий о смерти. Это она умирает, а я – живу. Через два часа он скажет: «Все готово!» И я услышу его. Я предстану перед ним, весь целиком перед ним, здесь раздираемый тоской, но цельный где-то еще, не способный ни покинуть этот мир, ни затеряться в нем. Стать мертвым. Ничего больше не знать. Не знать даже, сколько весит мой труп. Однако я живу. Я знаю. И никогда не перестану знать. В печальной рутине этого года я знал. И уже чувствовал, как обрушивается на мою голову тяжкий гнет Божьего проклятия, понимая, что сопротивляться бесполезно: избежать его не было никакой возможности.

И я плыл по течению, покорно подчиняясь всем капризам случая – случайностям желания, сожаления, возмущения. Двигался вперед, ничего не видя, не зная куда, блуждая во тьме; а непредсказуемая судьба забавы ради сбивала нас с пути, и мы ждали прихода дня, чтобы обнаружить, в какой безысходной трясине застряли по ее милости.

– Ты должен научиться играть в шахматы, – сказал мне Марсель.

Мы сидели на балконе его мастерской, глядя на крыши внизу, блестевшие под солнцем, и на белый собор Сакре-Кёр вдали, в голубоватой дымке. Улыбнувшись, он добавил:

– Мне кажется, это все, что тебе остается.

– Ты забыл, что я женюсь, – сказал я ему.

– Это никого ни от чего не спасало.

Мы помолчали.

– Ну а как Дениза? – спросил я.

Мне было известно, что она уехала на юг отдыхать. И нянчилась со своим несчастьем, как нянчатся с болезнью.

– Совершает долгие пешие прогулки и постепенно приходит в себя, – сокрушенно ответил Марсель.

– Так это же прекрасно, – сказал я.

– Да, – ответил он. – Бедняжка Дениза! Жаль, что нельзя было попросить ее оставаться безумной до конца жизни!.. – И, покачав головой, восхищенно добавил: – Никогда не ожидал от нее такого!

– Когда она вернется, постарайся сделать ее жизнь сносной, – сказал я. – Это не так уж трудно.

Он взглянул на меня с неподдельным интересом.

– Представь себе, именно это меня несказанно удивило: дело-то, кажется, легче легкого! Я было вообразил, что она хочет изменить меня всего, до мозга костей. – И добавил, пожав плечами: – Но нет: она верит словам.

– Да, – ответил я. – И в этом тебе повезло.

– А ты не стесняешься врать? – спросил Марсель.

– Нет. Это единственный способ защитить себя, поскольку невозможно быть самим собой, не мучая кого-то другого.

– Так вот почему ты женишься, – сказал Марсель.

– Да. Я нашел в браке одно преимущество: пока я думаю об Элен, я не думаю о себе.

– А ты много думаешь о ней?

– Я хочу, чтобы она была счастлива.

– Эдак ты далеко зайдешь! – сказал он.

– Верно. Но какое это имеет значение? Я не знаю, что мне делать с собой.