Симона Бовуар – Кровь других (страница 31)
– Я помню, ты жаловалась, что не нужна мне, и это было правдой. Но потом ты разбудила во мне это желание, и теперь я чувствую, что ты мне необходима, – сказал я.
– Это правда? – повторила она. – Я необходима тебе?
– Да. Ты мне необходима, потому что я тебя люблю.
Ты была в моих объятиях, а я обнимал тебя с тяжелым сердцем из-за этих смутных отзвуков праздника и еще потому, что я тебе лгал. Лгал, находясь под гнетом событий, существовавших помимо меня, от которых меня ограждала только собственная тоска. А теперь нет больше ничего. И нет никого на этой кровати; а впереди – только пропасть небытия… И в этой пустоте, над этими мертвыми вещами царит смертная тоска. Я одинок. Я сам – олицетворение этой тоски, существующей помимо меня; я растворяюсь в этом слепом, невнятном существовании, рождающемся во мне самом. «Откажись существовать!» – но я существую! «Решись существовать!» – но я и так существую! Откажись… Решись… Я существую. И когда-нибудь наступит заря.
Глава VI
Там, в уголке одной из здешних авеню, засаженных каштанами, которые охранял бронзовый лев, он когда-то сидел на скамейке, между отцом и матерью. Присутствие ребенка одушевляло эту улицу до самого перекрестка, одушевляло всю землю, преображало весь окружающий мир – это был его мир, богатый, гармоничный мир, насквозь пронизанный радостью… Элен сунула под мышку свой складной стульчик и этюдник. Спешить некуда; не дай бог прийти раньше времени и столкнуться нос к носу с месье Бломаром. Два часа дня. Через несколько минут я услышу его голос: «Ну как, хорошо поработала?» И – до завтрашнего вечера. Теперь я люблю воскресенья. Эта ночь – в его объятиях. Он любит меня… Она бросила взгляд в стекло витрины и кокетливо пригладила челку: цвет ее волос, форма носа – все приобрело значение: ведь это было лицо, которое любил
И все же возникало ощущение, что прошлое где-то продолжает существовать – не очень далеко, ближе, чем Шанхай или Константинополь. Он отворял дверь печатни, с отвращением поднимался в квартиру. Тогда он прекрасно обходился без меня! Мог бы вообще никогда со мной не встретиться. У Элен сжалось сердце; ей почудилось, что земля качнулась у нее под ногами. Она нажала на кнопку звонка.
– Мадемуазель угодно войти?
Горничная посторонилась, пропуская ее. Элен сошла по ступенькам, ведущим в большую гостиную. И радость вспыхнула в ее душе. Он был здесь, рядом с матерью, они сидели перед низеньким столиком, накрытым для чаепития. В хрустальной вазе стояли, будто восковые, яркие тюльпаны.
– Добрый день, мадам!
– Добрый день, Элен!
Элен спрятала руку:
– Простите, мадам, у меня пальцы в краске: я работала все утро. – И с улыбкой сказала Жану: – Добрый день!
– А вот и кофе, – весело сказал Жан. – Может, хочешь рюмочку коньяку?
– Почему бы и нет? – ответила Элен и села рядом с мадам Бломар. Его мать… Странно было думать, что он кому-то обязан своей жизнью… И что он мог бы вообще не родиться! Мадам Бломар сидела в низком широком кресле, подобрав под себя ноги и массируя лодыжку. Она выглядела еще очень молодо.
– Что это тебя так удивило? – спросил Жан.
Элен принужденно рассмеялась. Она так и не привыкла к тому, что он читает ее мысли.
– Мне прямо не верится, что вы его мать, – сказала она госпоже Бломар.
– Это потому, что он такой большой, – ответила мадам Бломар. И окинула сына удивленно-счастливым взглядом. Вот еще одна странность: оказывается, его можно описывать такими словами:
– Ну и чем же вы займетесь сегодня днем? – спросила мадам Бломар.
– Пойдем гулять с Марселем и Денизой, – ответил Жан. – Элен хочет показать нам зоопарк.
– Да, это очень занимательно, – сказала Элен.
– А еще я должен сказать Денизе, что думаю о ее романе, и это будет уже не так занимательно! – объявил Жан.
– И что ты ей скажешь?
– Ну, ты ведь его прочитала. Что тут поделать… это безнадежно плохо!
– Скажем так: посредственно, – заметила мадам Бломар.
– Посредственно… – нежно повторил Жан. – Ты помнишь, как нам однажды подали тухлого карпа и ты тоже назвала его
– Бедная Дениза! Ей так хотелось, чтобы в их семье был хоть один гений! – сказала Элен.
– Возможно, она могла бы улучшить свой стиль, если бы упорно работала? – спросила мадам Бломар.
– Она работала до посинения, – ответил Жан. – Ежедневно вставала в шесть утра и трудилась как пчелка – даже не общалась ни с кем. – И он тоскливо взглянул на мать. – Ты считаешь, что я должен откровенно высказать свое мнение, раз она меня попросила об этом?
Элен почувствовала легкий укол в сердце. «Он никогда не обратится ко мне так же серьезно!» – подумала она.
– А нельзя ли как-нибудь направить ее на другую стезю? – спросила мадам Бломар.
– Нет, – ответил Жан. – Одной политики ей уже мало. Жаль, конечно, что Бог не дал ей таланта, иначе все было бы благополучно.
– Да, жаль, – ответила мадам Бломар. – Она такая работящая!
– У нее куча всяких достоинств, – сказала Элен, – но самое ужасное, что их никто за ней не признает.
– А я нахожу ее очень симпатичной! – воскликнула мадам Бломар.
– Да, но ее роман далеко не так хорош: это рассказ о женщине, подавляемой личностью ее мужа. А он изображен там смешным, нелепым – эдаким гением, отрицающим все на свете. Интересно, она действительно видит Марселя именно таким?
– Марсель невозможен, – сказала мадам Бломар. – Он очень странно себя ведет.
– Нет, сейчас у него наметилось улучшение, – объявил Жан. – Он согласился сделать декорации для Шлосберга, так что подработает на этом.
– На самом деле он хочет только одного: чтобы его оставили в покое, – сказала Элен. – А Дениза не будет заставлять его поступать против совести.
– Совесть должна была бы напомнить ему, что Дениза еще существует, – возразила мадам Бломар; ее лицо слегка раскраснелось. – Терзаться моральными страданиями, конечно, прекрасно, но если ограничить их тем, что нам нравится, то это уж слишком удобно.
– А почему окружающие должны иметь какие-то права на нас? – спросила Элен. – Вот чего я никогда не могла понять.
– Речь не о правах, – возразил Жан. – Права есть у всех.
– Да! – подтвердила мадам Бломар. – И нужно быть слепым, чтобы не замечать этого.
Элен взглянула на нее, взглянула на Жана и уныло подумала: «Значит, я слепа».
Но тут Жан встал со словами:
– Ладно, мне пора за работу, – и нагнулся к матери. – Какие у тебя красивые башмачки! – сказал он, взяв в руки один из них.
– Жан! – укоризненно воскликнула мадам Бломар.
А он вынул из туфельки, обтянутой кожей ящерицы, подкладную стельку, сказав:
– Ты никогда не перестанешь жалеть, что не выросла высокой толстой бабищей.
– Бесстыдник! – воскликнула его мать.
– Ладно-ладно, забери свое сокровище, – ответил он и поцеловал мать. – Итак, до среды! Я сообщу Элен о наших планах!
– О каких таких планах? – спросила Элен, когда они вышли на бульвар.
– Сейчас расскажу, – ответил он и объявил, погладив ее плечо: – Ах, как ты хороша сегодня!
– Так какие у тебя планы? – повторила Элен.
– Ну до чего ж ты любопытна! Так вот. Мама задала мне вопрос, который я сам давным-давно себе задаю: почему бы нам с тобой не пожениться?
– Пожениться… – эхом повторила Элен, облизав пересохшие губы. Каждую ночь в его объятиях, каждое утро видеть, проснувшись, его лицо… Однако Элен не хотела выражать вслух эту радость, еще более интимную, чем молитва. – Но ты как будто вообще не собирался жениться?
– А почему бы и нет? – ответил он с улыбкой. – Я думаю, ты не будешь со мной несчастна.
– Ах, как ты мил, – ответила Элен.
– Я совсем не мил, просто я тебя люблю.
– И это очень мило с твоей стороны – любить меня. – Она взглянула на него с сомнением: вправду ли он так нежен, так щедр в своих чувствах? Вправду ли мечтает только о ней одной?
– Боюсь, что стану тебе обузой, – сказала она.
– Вот дурочка! – воскликнул Жан. – Что еще за приступ скромности? – И он крепко сжал руку Элен. – Хочешь, давай сейчас же решим, что поженимся?
– Давай решим, – согласилась Элен, вне себя от счастья.
Как она ни сдерживала себя, ее губы улыбались, глаза сияли и сердце билось так, словно в нем кипело расплавленное золото. Он тоже улыбался. Несколько минут они шагали молча: им больше нечего было сказать – они любили друг друга.